Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Сайидо Насафи

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Миробид Сайидо Насафи (год родения не установлен - умер в Бухаре, в 1711г.)
Сайидо Насафи родился в Насафе, ныне город Карши. Переехал в город Бухара,
где получил образование и провел большую часть жизни, до 1711 года.
Отказавшись стать придворным поэтом Сайидо жил в бедности, зарабатывая
ремеслом ткача. Живя среди простого народа Сайидо хорошо знал о его
нелегкой жизни и большом труде.
По свидетельству современников, популярность Сайидо в народе была огромна.
Сайидо беспощадно осуждал жестокость и несправедливость властей.
Впервые в своем сборнике «Шахрошуб» («Возмутитель спокойствия»)
Сайидо пишет касыды где восхваляет труд простых ремесленников.
Шахрашуб [шахрангиз, буквально - (стихи), баламутящие город],
общее название для стихотворных произведений классического периода 
персидско-таджикской литературы, которые вызывали в то время бурную
реакцию жителей средневекового города.
Шахрашуб служили дерзкими, острыми обличениями (хаджв) городских
вельмож и сановников либо были связаны с т.н. ремесленной поэзией -
воспеванием юношей-красавцев из ремесленных мастерских и лавок в аспекте
специфических любовных отношений того времени.
Основная форма Шахрашуб - двустишия, четверостишия рубаи, газели и кит’а.
В своих газелях, которые противостоят трафаретно-канонизированным газелям
суфийских авторов, Сайидо использует приемы Хафиза: где в любовной газели
приводит два-три бейта, содержащие сокровенную мысль поэта о бесправии
и жестокости в этом мире.
Газели, мухаммасы, касыды Сайидо писал на фарси.
Сохранилось около 17 000 созданных им стихотворных строк.

***

Я запятнан, как мака цветок,— но цветущим кажусь?
Я для собственной раны, как пластырь, жесток? — Не страшусь!

Для страстей и соблазнов давно я ослеп и оглох,
Я в миру одинок,— так зачем в хороводе кружусь?

Как молитвенный дом в годовщину, я в траур одет:
Я оплакивать мудрых убийственный рок пригожусь!..

Я и кончика пальца вином не смочил на пирах,
Угощеньем Хатама я брезговать мог,— и горжусь!

Современников грубость меня убивает порой,—
Будто изморозь, мертв, на траву у дорог я ложусь!..

Но застрянет дыханье, как в скважинах флейты,— в устах,
Если с нашими знатными хоть на часок я свяжусь!

Если я, Саидо, заблудившись, на пир попаду,
Ожерельями слез украшаюсь не впрок — и стыжусь!

© перевод А. Адалис

2

Скорей, виночерпий, вина! Чтоб оставила душу тревога,
Чтобы гурия, смехом пьяна, обходилась со мною не строго!

Задохся я гнаться за мушками родинок черных твоих!
Усталые вздохи мои муравьиных сильней ненамного…

Все множится он и вздувается — страстью наполненный вздох:
На гроздь винограда похож… успокоиться дай ради бога!..

Я буду сгорать до рассвета на этом беспутном пиру…
К тебе, в недозволенный дом, сладкоустным и мудрым дорога!

Легко виноградное зернышко: суть виноградника в нем,—
Вот так вдохновила и ты без тебя прозябавших убого!

Нарциссы безглазыми выглядят, если не видят тебя,
И райское древо само, как паук, уползет, кривоного!..

Не пей за столом угнетателей — ядом окажется мед.
Гони этих трутней за дверь — или мертвым паду у порога.

Волшебным служить фонарем я хотел для горящей свечи,
Чтобы окна сказали мои, что моя озарилась берлога!

© перевод А. Адалис

3

Касыда хлебопеку

Какие лепешки! Подобны щекам молодым!
На тело прекрасного белого хлеба глядим,—

Нежней миндаля это тесто! И нищий влюбленный
Лишается чувств, безнадежною страстью томим.

Твой хлеб подрумянен, и выпечен в меру, и мягок,
Базар оживляет торговля товаром таким.

О, хрупкие корочки свежего, сладкого хлеба!
Любой дастархан возмечтает украситься им.

Прославим тенур — благородную печь хлебопека:
Покрылась от жара, как роза, румянцем живым.

Солома и хворост трещат, запылав вдохновенно,
Соль стала слезами, внимая речам огневым.

Чужой ли войдет с беспокойными, злыми глазами,—
И тот, убаюкан, вздремнет у тепла — нелюдим!..

Лепешки пред нами, как множество солнц на закате,
Как полные луны! А стойку мы с небом сравним.

О, сито и перьев пучок для верченья лепешек! —
Вращение сфер! — Я горжусь хлебопеком моим.

По высшей цене я куплю его отруби, люди:
Урок чистоты он пророкам дает и святым.

Быстрее Исы шелуху от муки он отсеял.
И плачется Хызр, что вода подается не им.

Меджнуном брожу я вокруг этой лавки прелестной,
Мечтой о покупке лепешек таких одержим.

Соперников сколько! Меня толчея убивает,—
В кулачных боях, я боюсь, мы базар сокрушим.

А лавка раскрыта, и щедрости скатерть сияет:
Не счел хлебопек никого из влюбленных чужим,—

Уста их приблизил к устам полновесного хлеба,—
Вот вечер настал, мы за трапезу дружно спешим.

Нет звезд,— и от ревности надвое месяц разбился,—
И мы перед лавкой служение хлебу вершим.

Страсть к розовой корочке души голодные гложет…
Подобно тенуру, пылаю, но сам недвижим.

Мне мастер любезный лепешку дарит ежедневно,—
Как дышит она, расцветая тюльпаном большим!

О друг виночерпий! Трудом я насытился, право,—
Но чашей вина окажи ты мне честь, как другим.

Пора, Саидо, чтобы двери в домах отворяли
Тебе самому и словам драгоценным твоим!

© перевод А. Адалис

4

Ухо – это раковина… слух… - быть ему жемчужиной вели!
Череп – чаша разума, а дух – море в чаше, сбитой из земли.
Воздух и огонь в моей груди бурю в море дум произвели!
Катятся моря моих речей, - волны их и близко и вдали.
Вот это – сокровищница тайн, ибо на устах моих печать.

© перевод А. Адалис

5

Небеса вдалеке на горбатого, друг, похожи.
Испаренья земли на тяжелый недуг похожи.

Жалом кинжала кажется стебель тюльпана.
Кипарисы на стрелы, пронзившие луг, похожи.

Прекрасная дичь себя, как мишень, открыла.
Брови ее на натянутый лук похожи.

Виноградник по осени стал окровавленно-красным;
Листья стали на кисти отрубленных рук похожи.

Время давно арыки в садах иссушило —
Они на обкуренный ядом чубук похожи.

Жители мира взаимно так насосались крови,
Что на гранаты стали вокруг похожи.

На червей внутри своих коконов шелковичных
Богачи, надев цветной архалук, похожи.

Твои наставленья о мире, о проповедник,
На комариный назойливый звук похожи.

При мысли о клетке душа Саидо трепещет,
И мысли на птицу становятся вдруг похожи.

© Перевод И. Сельвинского

6

Касыда живописцу

О, наш мастер! Так прекрасны образцы его труда,
Что китайским живописцам не достичь их никогда!

Словно кровью соловьиной, вся ладонь обагрена,—
Будто в розу превратилась! Но рука его тверда.

Взял он кистью тростниковой у тюльпана черноту —
Подсурьмить глаза живые чаши светлой, как вода.

Если мастер несравненный начинает рисовать,
Пальцы прочих живописцев каменеют от стыда.

И сердца их разъедает зависть едкая, как желчь,—
Желтой ржавчиной покрылись — это худшая беда!

Есть тетрадь для рпсованья у кумира моего —
Там цветник благоухает, сердце тянется туда.

Соловьиные ресницы он для кисти раздобыл:
Дивно-тонкому узору чтобы не было вреда.

В пиале кипит и блещет небывало алый цвет,
А лазури этой рады были б райские врата!

Желтизна плодов садовых,— если вздумаешь сравнить
С этим золотом цветущим, и бесцветна и седа.

Побледнел и сам Иосиф, знаменитый красотой,
В паланкине скрылся, будто наступили холода.

Эта кисть дает начало Нилу — радостной реке,
Под землей весенним светом разгорается руда.

Деревцам своим велит он самоцветами цвести,—
Их весна, не увядая, будет вечно молода!

Там, где вьющиеся розы все земное оплели,
Где в потоке трав цветущих за грядой бежит гряда,—

Будто собственные пальцы, верен мастеру калам,
Кисть не знает принужденья, дружбой мастера горда.

Строгий циркуль изумляет живописцев наших лет,—
То, что мудрому забава, им — жестокая страда;

Как простой красильщик — палкой, кистью действуют они.
Как подобных самозванцев терпят наши города?

Руки лживым подмастерьям страх колодками сковал,—
Но, когда бежать им надо, ноги быстры хоть куда.

Кисть была для них метлою — путь за ними замела,
Много было нерадивых — все пропали без следа.

Славен мастер хитроумный! Мудрой, любящей руке
Глина серая годится для цветка и для плода.

Снова жизнь в меня вдохнуло лицезренье красоты,—
Жаль, потерянными были все прожитые года!

Сколько в жизни промелькнуло гиацинтовых кудрей,—
Кисть любовника природы приманила их сюда.

Ветви, прыгнув из картины, вслед бегущему бегут,
Так и ловят за одежду,— стала вся она худа.

О приятель-виночерпий! Отрезви меня вином.
Вновь шумит вино волною,— дай забросить невода.

Новый лад опять уловим — вновь напев перемени!..
Не грешно ль молиться краскам? «Нет» скажи мне или «да»!

От пристрастия к искусству обезумел Саидо,
В упоении хотел бы жить до Страшного суда.

© Перевод А. Адалис

7

Бахман написал(а):

Я запятнан, как мака цветок,— но цветущим кажусь?
Я для собственной раны, как пластырь, жесток? — Не страшусь!...

Это же стихотворение в переводе М.Синельниковой:

Кровью каждое слово исходит, как соком цветок,
И во рту онемел языка обнаженный клинок.

Я иду по дорогам, как солнце, не зная покоя,
Ибо лик твой меня ослепил и в скитанья увлек.

Так помилуй меня, не лишай дара речи при встрече,
Будь, свеча, осторожна, чтоб крыльев не сжег мотылёк.

После смерти моей ты увидишь, склонясь над могилой:
Саван жертвенный мой в ярко-красное выкрасил рок.

Где твой стан? Без него кипарис блеклым кажется дымом,
Без лица твоего и цветник - словно лавы поток.

Оседлаешь коня, чтобы мчаться на казнь покорённых,
И на теле моём станет плетью любой волосок.

И когда, Сайодо, пальцы дрогнувший выпустят ворот,
Одеянье тебя будет жечь, как змеиный клубок.

8

Вспомню лик твой в ночи, и покоя душа лишена
Круг объятий моих серебром заливает луна.

Покидает сознанье твоей красоты очевидца,
Пусть душа встрепенется и пульса накатит волна!

Разве сердце укроет влюбленных очей роговица?
Разве зеркало я за сплошной пеленой полотна?

Мало слов у меня - на засове бутона темница,
Молчаливы уста - я в осаде, бойница темна.

Час настанет: Юсуфу не вечно в колодце томиться,
И полно покупателей, их не смущает цена!

Сайидо, что - соперники!
                               Вновь обратились к светлолицей,
Что мне холод обид, если страсти кипит быстрина.

© Перевод: М.Синельникова