Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура » Персидская и персо-таджикская литература » Стихи о Ближнем Востоке, Персии известных поэтов со всего мира


Стихи о Ближнем Востоке, Персии известных поэтов со всего мира

Сообщений 61 страница 80 из 122

61

ШЕМСЕДДИН ГАФИЗ

Дерзаниям Гафиза нет предела,
И дух его был неподвластен джиннам,
Над звездами в парении орлином
Его крыло могучее взлетело.

Путем поэта устремляйтесь смело,
К его неомрачаемым вершинам,
Но только он сливается с Единым,
Единое вне вашего удела.

Пусть вы немало пережить успели,
Творца в восторг приводит лишь творенье,
И каждый по себе находит цели.
Непосвященный даже на мгновенье
Не поколеблет звездной колыбели,
Где вольный дух не ведает старенья.

Август фон Платен (1796–1835)

© Перевод В.Куприянова

62

ВОСТОК

Напев Янины, Смирны, Цареграда –
напев Востока! Горечь и отрада
в тебе слились. Душа моя горит:
густой настой страдания в нем крепок.
Душа моя с напевов этих слепок.
Они взлетают – и она парит.

Родившая их мать, забывши муки,
поет, ломая руки, в каждом звуке,
и душный поцелуй дарит восторг.
Молясь Судьбе, томясь в ее яреме,
раскинулась наложницей в гареме
душа твоя, о сладостный Восток.

Звучи ж, напев, где даже радость тайным
горчит неторопливым причитаньем,
где черная рыдает нищета.
Носители колодок или рубищ,
рабы, бродяги – всех не приголубишь;
и сам я – заклейменному чета.

Уткнув в песок небритый подбородок,
на берегу, где не осталось лодок,
где водорослей сохнет бахрома,
лежать бы мне, бездомному, немому,
забытому, испытывать истому
и обладать той толикой ума,

которая еще необходима
курящему, чтобы сплетать из дыма
колечки неземной голубизны
и шевелить губами, повторяя
печаль, в которой нет конца и края,
и потому в ней нету новизны.

В напевах этих боль народа плещет
и жизнь его плененная трепещет,
как на ветру остывшая зола.
Напев Янины, Смирны, Цареграда –
напев Востока! Горечь и отрада
В тебе слились. Но горечь верх взяла.

Костис Паламас (1859–1943)

© Перевод Иосифа Бродского

63

Ослепительное

Я тело в кресло уроню,
Я свет руками заслоню
И буду плакать долго, долго,
Припоминая вечера,
Когда не мучило «вчера»
И не томили цепи долга;

И в море врезавшийся мыс,
И одинокий кипарис,
И благосклонного Гуссейна,
И медленный его рассказ,
В часы, когда не видит глаз
Ни кипариса, ни бассейна.

И снова властвует Багдад,
И снова странствует Синдбад,
Вступает с демонами в ссору,
И от египетской земли
Опять уходят корабли
В великолепную Бассору.

Купцам и прибыль и почёт.
Но нет; не прибыль их влечёт
В нагих степях, над бездной водной;
О тайна тайн, о птица Рок,
Не твой ли дальний островок
Им был звездою путеводной?

Ты уводила моряков
В пещеры джинов и волков,
Хранящих древнюю обиду,
И на висячие мосты
Сквозь тёмно-красные кусты
На пир к Гаруну-аль-Рашиду.

И я когда-то был твоим,
Я плыл, покорный пилигрим,
За жизнью благостной и мирной,
Чтоб повстречал меня Гуссейн
В садах, где розы и бассейн,
На берегу за старой Смирной.

Когда же… Боже, как чисты
И как мучительны мечты!
Ну что же, раньте сердце, раньте, —
Я тело в кресло уроню,
Я свет руками заслоню
И буду плакать о Леванте.

Николай Степанович Гумилёв
1911

64

ПЕСНЯ АРАБА

Есть странная песня араба, чье имя — ничто.
Мне сладко, что этот поэт меж людей неизвестен.
Не каждый из нас так правдив, и спокоен, и честен,
Нам хочется жить — ну хоть тысячу лет, ну хоть сто.

А он, сладкозвучный, одну только песню пропел
И, выразив тайно свою одинокую душу,
Как вал океана, домчался на бледную сушу —
И умер, как пена, в иной удаляясь предел.

Он пел: «Я любил красоту. А любила ль она,
О том никогда я не знал, никогда не узнаю.
За первою встречей к иному умчался я краю,—
Так небо хотело, и так повелела луна.

Прекрасная дева на лютне играла, как дух,
Прекрасная дева смотрела глазами газели.
Ни слова друг другу мы с нею сказать не успели,
Но слышало сердце, как был зачарован мой слух.

И взгляд мой унес отраженье блистающих глаз.
Я прожил пять лет близ мечетей Валата-Могита,
Но сердцем владычица дум не была позабыта.
И волей созвездий второй мы увиделись раз.

Я встретил другую. Я должен спросить был тогда,
Она ли вот эта. Все ж сердце ее разглядело.
И счастлив я был бы, когда бы она захотела,
Но, слова не молвив, она отошла навсегда.

Мне не в чем ее упрекнуть. Мы не встретимся вновь.
Но мне никогда обещанья она не давала.
Она не лгала мне. Так разве же это так мало?
Я счастлив. Я счастлив. Я знал, что такое любовь!»

Константин Бальмонт

65

Спор

Как-то раз перед толпою
   Соплеменных гор
У Казбека с Шат-горою*
   Был великий спор.
"Берегись!- сказал Казбеку
   Седовласый Шат,-
Покорился человеку
   Ты недаром, брат!
Он настроит дымных келий
   По уступам гор;
В глубине твоих ущелий
   Загремит топор;
И железная лопата
   В каменную грудь,
Добывая медь и злато,
   Врежет страшный путь!
Уж проходят караваны
   Через те скалы,
Где носились лишь туманы
   Да цари-орлы.
Люди хитры! Хоть и труден
   Первый был скачок,
Берегися! многолюден
   И могуч Восток!"
"Не боюся я Востока!-
   Отвечал Казбек,-
Род людской там спит глубоко
   Уж девятый век.
Посмотри: в тени чинары
   Пену сладких вин
На узорные шальвары
   Сонный льет грузин;
И, склонясь в дыму кальяна
   На цветной диван,
У жемчужного фонтана
   Дремлет Тегеран.
Вот у ног Ерусалима,
   Богом сожжена,
Безглагольна, недвижима
   Мертвая страна;
Дальше, вечно чуждый тени,
   Моет желтый Нил
Раскаленные ступени
   Царственных могил;
Бедуин забыл наезды
   Для цветных шатров
И поет, считая звезды,
   Про дела отцов.
Все, что здесь доступно оку,
   Спит, покой ценя...
Нет! не дряхлому Востоку
   Покорить меня!"

"Не хвались еще заране!-
   Молвил старый Шат,-
Вот на севере в тумане
   Что-то видно, брат!"

Тайно был Казбек огромный
   Вестью той смущен;
И, смутясь, на север темный
   Взоры кинул он;
И туда в недоуменье
   Смотрит, полный дум:
Видит странное движенье,
   Слышит звон и шум.
От Урала до Дуная,
   До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
   Движутся полки;
Веют белые султаны,
   Как степной ковыль,
Мчатся пестрые уланы,
   Подымая пыль;
Боевые батальоны
   Тесно в ряд идут,
Впереди несут знамены,
   В барабаны бьют;
Батареи медным строем
   Скачут и гремят,
И, дымясь, как перед боем,
   Фитили горят.
И, испытанный трудами
   Бури боевой,
Их ведет, грозя очами,
   Генерал седой.
Идут все полки могучи,
   Шумны, как поток,
Страшно медленны, как тучи,
   Прямо на восток.
И, томим зловещей думой,
   Полный черных снов,
Стал считать Казбек угрюмый
   И не счел врагов.
Грустным взором он окинул
   Племя гор своих,
Шапку** на брови надвинул -
   И навек затих.

Михаил Лермонтов

Примечания:
* Шат - Элбрус. (Прим. Лермонтова.)
** Шапка- горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на вершине Казбека. (Прим. Лермонтова.)

66

Огромной популярностью в первой половине XIX века по всему Закавказью и Ирану пользовался знаменитый ханенде Саттар, родом из древнего азербайджанского города Ардебиля (Иран). Саттар некоторое время являлся придворным певцом каджарского шаха. Но в 1844 году он переехал в Нахичевань, затем - в Иревань, а с 1845 года - в Тифлис. Обладая чрезвычайно красивым, сильным и проникновенным голосом, Саттар был любимцем самых различных слоев населения. С пением мугамов и теснифов он выступал не только перед кавказскими слушателями, но и перед европейской аудиторией. Русские и итальянские музыканты, жившие в то время в Тифлисе, часто приглашали Саттара выступать на их концертах. На одном из таких концертов Саттар блестяще выступил вместе с известным скрипачом Миллером.

Пение Саттара произвело глубоко впечатление и на известного русского поэта Полонского. Неоднократно слушавший его на свадьбах и меджлисах, Полонский посвятил ему проникновенное стихотворение, в котором замечатлено глубокое восхищение художественным совершенством исполняемых Саттаром мугамов:

Саттар! Саттар! Твой плач гортанный -
Рыдающий, глухой, молящий дикий крик -
Под звуки чианур и трели барабанной
Мне сердце растерзал и в душу мне проник.

Не знаю, что поешь, я слов не понимаю,
Я с детства к музыке привык совсем иной,
Но ты поешь всю ночь на кровле земляной,
И весь Тифлис молчит, и я тебе внимаю -
Как будто из пустынь Востока брат больной
Через тебя мне шлет упрек иль ропот свой.

Отредактировано Iu.M. (2008-12-04 20:28:37)

67

Аветик Исаакян

из поэмы Абу-Лала Маари (Поэма в семи сурах)

И караван Абу-ль Алы, как ручей, что, журча, бежит средь песков,
В дремотной ночи неспешно шагал, со звяканьем нежным больших бубенцов,

Размеренным шагом путь свершал ночной караван, виясь как змея,
И звон сладкозвучный лился, затоплял погруженные в сон немые поля.

Облелеянный негой, в дремоте Багдад был истомой объят райски-пламенных грез,
В гелистанах газели пел соловей: песни сладкие страсти пел сладко до слез.

Водоемы смеясь, роняя вокруг адамантовый смех, ясный смех без конца;
Благовонных лобзаний лился фимиам от кристальных киосков в преддверьях дворца.

Ароматом гвоздики рассказывал ветер сказки древних времен, сказки Шехерезад;
Кипарисы и пальмы, в изнеженном сне, у старой дороги качались в ряд.

И караван, виясь как змея, назад не глядел, звенел дальше во мглу,
Неизведанный путь неисчетностью чар манил и ласкал Абу-ль Алу,

И другой караван – бриллиантовых звезд свой путь совершал по небесным путям
И торжественно ясный божественный звон звенел в беспредельных просторах и там

Был полон весь мир, очарован во сне беспредельным напевом, перезвоном с небес,
И, душой ненасытной, Абу-ль Маари неумолчным перезвонам внимал перезвонам с небес.

- «Иди, все иди, ты мой караван! Шагай все вперед, остановок нам нет!»
Так, в душе сам с собой, говорил с тоской Абу-ль Маари, великий поэт.

«В пустыню веди, к безлюдным краям, свободным, святым, в изумрудную даль.
К солнцу стремись, торопись! Будет мне в сердце солнца спалить свое сердце не жаль!

Вам прости не скажу, могила отца, материнская люлька под кровлей родной,
С былым мое сердце в соре навеки: с тобой отчий дом! Память детства с тобой!

«Когда-то любил я сердечно друзей, и далеких и близких, не всех ли людей,
Но стала любовь ядовитой змеей и огненной мучить отравой своей!

Я все ненавижу, что прежде любил, что в душах людских мой взор подсмотрел:
Тысячу зол я в людях собрал, - отвратных и черных, позорных дел!

Но тысячу первым гнушаюсь я злом, - лицемерием гнусным, что хуже всех зол,
Я Богу от него, ибо красит оно человеческий лик в святой ореол.

Язык человека, души его ад в покров убираешь ты, в сотню прикрас,
В лазурный намет, в поцелуй, в аромат, - но правдивее слово сказал ли хоть раз?

Язык человека! Отравленный грот! Медь струя, ты мне сердце пробил, как стрела.
В сердце умерло небо любви и надежд, и, как солнце заходит, в нем вера зашла.

«В пустыню иди, ты, мой караван! В безлюдный, и в дикий, и в знойный край!
Под грозной стеной медно-рыжих скал там сделай привал, меж зверей отдыхай!

Где гнезда ехидн, разобью свой шатер! Разобью свой шатер, где спит скорпион!
Вдали от людей буду тысячу раз безопасней, покойней, мой сон!

Безопасней ,чем в дни, когда я преклонял главу утомленно другу на грудь,
Ах, другу на грудь, под которой всегда разверстая бездна готова сглотнуть.

Доколь Синая седую главу суровое солнце будет палить,
И желтые груды в пустыне нагой, как волны морей, волноваться и бить, -

Я не захочу увидеть людей, друзей былых и кровных родных
Я не захочу услышать об них, об их делах ничтожных и злых!»

В последний раз Абу-ль Маари, обратясь, на Багдад уснувший взглянул,
Свой морщинистый лоб с отвращеньем отвел и к шее верблюда любовно прильнул.

Со сладостной лаской поэт целовал горячим лобзаньем верблюда в глаза,
И одна за другой, палящей росой, по ресницам поэта стекала слеза.

Со звяканьем нежным качаясь в песках, спокойно, размеренно шагал караван,
По пустыне вперед совершал свой поход к голубым берегам неизведанных стран.

© перевел Валерий Брюсов

68

vladislavz написал(а):

Когда б у врат священной Мекки
Я падал ниц, лобзая прах,
Когда бы, не смежая веки,
Молился я тебе, Аллах;

Когда бы жил я у Синая
Иль вырос в йеменском песке,
Тогда бы я сражался, зная
Как тяжек меч в моей руке.

Тогда горячими ночами
Среди воинственных друзей,
Поэзии святое пламя
Пылало бы в груди моей.

Поэту, как во время оно,
Народ бы трепетно внимал.
Волшебным перстнем Соломона
И я бы, мудрый, обладал.

Внимали бы заветным думам
Кочевники, сжимая меч,
Сыны пустынь, перед самумом
Готовые на землю лечь;

Вовек не ведавшие плена,
Не знающие слова – страх,
От гор Ливана до Адена
Несущиеся на конях;

Воинственные и простые,
Пасущие ночами скот,
Читая письмена златые,
Что озаряют небосвод,

И верящие, что незримо
Блуждают предки среди них,
И видящие в клубах дыма
Всесильный дух пустынь своих,

И не слыхавшие о шпорах,
Бока терзающих коня …
Кочевники, в груди которых
Кипят мечты – как у меня!

О край шатров, мечты созданье!
О ты – пустыни гордый сын,
Ты сам – поэма и преданье,
Верхом летящий бедуин.

Я здесь не чаю благостыни, –
Наш север скуден и хитёр.
О, как бы пел я там, в пустыне,
Летя верхом во весь опор!

                Фердинанд Фрейлиграт

69

Лист широкий, лист банана,
На журчащей Годавери,
Тихим утром – рано, рано –
Помоги любви и вере!

Орхидеи и мимозы
Унося по сонным волнам,
Осуши надеждой слёзы,
Сохрани венок мой полным.

И когда, в дали тумана,
Потеряю я из виду
Лист широкий, лист банана,
Я молиться в поле выйду;

В честь твою, богиня Счастья,
В честь твою, суровый Кама,
Серьги, кольца и запястья
Положу пред входом храма.

Лист широкий, лист банана,
Если ж ты обронишь ношу,
Тихим утром – рано, рано –
Амулеты все я сброшу.

По журчащей Годавери
Я пойду, верна печали,
И к безумной баядере
Снизойдёт богиня Кали!

1894           Валерий Брюсов

70

Стамбул гяуры нынче славят,
А  завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят,
И прочь пойдут – и так оставят,
Стамбул заснул перед бедой.

Стамбул отрёкся от пророка;
В нём правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил.
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьёт вино в часы молитвы.

В нём веры чистый жар потух,
В нём жены по кладбищам ходят,
На перекрёстки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.

Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум;
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.

Постимся мы: струёю трезвой
Святые воды нас поят;
Толпой бестрепетной и резвой
Джигиты наши в бой летят;
Харемы наши недоступны,
Евнухи строги, неподкупны,
И смирно жены там сидят.

                Амин-Оглу  (А.С. Пушкин)

71

Не пленяйся бранной славой,
О красавец молодой!
Не бросайся в бой кровавый
С карабахскою толпой!
Знаю: Смерть тебя не встретит;
Азраил, среди мечей,
Красоту твою заметит –
И пощада будет ей!
Но боюсь: среди сражений
Ты утратишь навсегда
Скромность робкую движений,
Прелесть неги и стыда!

                                  А.С.Пушкин

72

Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.

Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.

Путешествуя в Женеву,
На дороге у креста
Видел он Марию деву,
Матерь господа Христа.

С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.

Полон верой и любовью,
Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei кровью
Написал он на щите.

Между тем как паладины
Ввстречу трепетным врагам
По равнинам Палестины
Мчались, именуя дам,

«Lumen coelum, sancta Rosa!» –
Восклицал в восторге он,
И гнала его угроза
Мусульман со всех сторон.

Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключён,
Всё безмолвный, всё печальный,
Без причастья умер он.

Но пречистая, конечно,
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.

                        А.С. Пушкин

73

*
          СУЛТАН

Тихо в спальне у султана.
В лёгкой розовой чалме
На подушке оттомана
Он заметен в полутьме.
Благовонное алоэ
И душистые цветы
В пышном убранном покое
Нежат чувства и мечты.
И горит от нетерпенья
Взор владыки мусульман:
Верно, дивного явленья
Ждёт рассеянный султан.
Держит чашу не с сорбетом
Он рассеянной рукой:
Запрещенный Магометом
В ней напиток дорогой…
Время длится неприметно,
Бьётся сердце, ноет дух,
И кальян его заветный
Недокуренный потух.
Бьёт в ладони, и мгновенно
Чёрный евнух перед ним.
«Скоро ль?» – «Идут…» –
«Вон из спальни!»
И счастливец меж рабынь,
Приведённых из купальни,
Видит трех полубогинь.
Три богатых каравана
Из Аравии пришли
И в подарок от Судана
Сладострастию султана
Юных пленниц привели.
Все они разнообразной
Красотой одарены –
И как будто ленью праздной
Для любви сотворены.
Две из них белы и нежны,
Как лилеи под росой
Или ландыш белоснежный,
Только срезанный косой.
Третья блещет чёрным оком,
Величава и смугла,
Грозен в ужасе глубоком
Бледный лоск её чела…

1830-е гг.   Александр Полежаев (1804 – 1838)

Отредактировано vladislavz (2010-08-12 08:29:46)

74

*
            Потомки пророка

Не мало царств, не мало стран на свете.
Мы любим тростниковые ковры,
Мы ходим не в кофейни, а в мечети,
На солнечные тихие дворы.

Мы не купцы с базара. Мы не рады,
Когда вступает пыльный караван
В святой Дамаск, в его сады, ограды:
Нам не нужны подачки англичан.

Мы терпим их. Но ни одежды белой,
Ни белых шлемов видеть не хотим.
Написано: чужому зла не делай,
Но и очей не поднимай пред ним.

Скажи привет, но помни: ты в зелёном,
Когда придут, гляди на кипарис,
Гляди в лазурь. Не будь хамелеоном,
Что по стене мелькает вверх и вниз.

Авг. 1912                              Иван Бунин

75

У нубийских чёрных хижин
Мы в пути коней поили.
Вечер тёплый, тихий, тёмный
Чуть светил шафраном в Ниле.

У нубийских чёрных хижин
Кто-то пел, томясь бесстрастно:
«Я тоскую, я печальна
Оттого, что я прекрасна…»

Мыши реяли, дрожали,
Буйвол спал в прибрежном иле,
Пахло горьким дымом хижин,
Чуть светили звёзды в Ниле.

12.09.1915                 

                ***

    На нубийском базаре

Она черна, и блещет скат
Её плечей, и блещут груди:
Так два тугих плода лежат
На крепко выкованном блюде.

Пылит песок, дымит котёл,
Кричат купцы, теснятся в давке
Верблюды, нищие, ослы –
Они с утра стоят у лавки.

Жуёт медлительно тростник,
Косясь на груды пёстрых тканей,
Зубами светит… А язык –
Лилово-бледный, обезьяний.

13.11.1916                  Иван Бунин

76

vladislavz, спасибо!

77

*
            Канарейка

                       На родине она зелёная…
                                                          Брэм

Канарейку из-за моря
Привезли, и вот она
Золотая стала с горя,
Тесной клеткой пленена.

Птицей вольной, изумрудной
Уж не будешь, – как ни пой
Про далёкий остров чудный
Над трактирною толпой!

10.05.1921            Иван Бунин

            Канарейка

Говорит султанша канарейке:
«Птичка! Лучше в тереме высоком
Щебетать и песни петь Зюлейке,
Чем порхать на Западе далёком?
Спой же мне про заморе, певичка,
Спой же мне про Запад, непоседка!
Есть ли там такое небо, птичка,
Есть ли там такой гарем и клетка?
У кого там столько роз бывало?
У кого из шахов есть Зюлейка –
И поднять ли так ей покрывало?»

Ей в ответ щебечет канарейка:
«Не проси с меня заморских песен,
Не буди тоски моей без нужды:
Твой гарем по нашим песням тесен,
И слова их одалыкам чужды…
Ты в ленивой дрёме расцветала,
Как и вся кругом тебя природа,
И не знаешь – даже не слыхала,
Что у песни есть сестра – свобода».

1859   Лев Александрович Мей 1822-1862

78

*
                    Бедуин

За Мёртвым морем – пепельные грани
Чуть видных гор. Полдневный час, обед.
Он выкупал кобылу в Иордане
И сел курить. Песок как медь нагрет.

За Мёртвым морем, в солнечном тумане,
Течёт мираж. В долине зной и свет,
Воркует дикий голубь. На герани,
На олеандрах – вешний алый цвет.

И он дремотно ноет, воспевая
Зной, олеандр, герань и тамарикс.
Сидит как ястреб. Пёстрая абая

Сползает с плеч… Поэт, разбойник, гикс.
Вон закурил – и рад, что с тонким дымом
Сравнит в стихах вершины за Сиддимом.

20.08.1908                            Иван Бунин

79

Звон на верблюдах, ровный, полусонный,
Звон бубенцов подобен роднику:
Течёт, течёт струёю отдалённой,
Баюкая дорожную тоску.

Давно затих базар неугомонный.
Луна меж пальм сияет по песку.
Под этот звон, глухой и однотонный,
Вожак прилёг на жёсткую луку.

Вот потянуло ветром, и свежее
Вздохнула ночь… Как сладко спать в седле,
Склонясь лицом к верблюжьей теплой шее!

Луна зашла. Поёт петух в Рамлэ.
И млечной синью горы Иудеи
Свой зыбкий кряж означили во мгле.

15.08.1908                                  Иван Бунин

80

У ворот Сиона, над Кедроном,
На бугре, ветрами обожжённом,
Там, где тень бывает от стены,
Сел я как-то рядом с пркажённым,
Евшим зёрна спелой белены.

Он дышал невыразимым смрадом,
Он, безумный, отравлялся ядом,
А меж тем, с улыбкой на губах,
Поводил кругом блаженным взглядом,
Бормоча: «Благословен аллах!»

Боже милосердный, для чего ты
Дал нам страсти, думы и заботы,
Жажду дела, славы и утех?
Радостны калеки, идиоты,
Прокажённый радостнее всех.

16.09.1917                   Иван Бунин


Вы здесь » Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура » Персидская и персо-таджикская литература » Стихи о Ближнем Востоке, Персии известных поэтов со всего мира