У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Арабская поэзия. Разное

Сообщений 1 страница 20 из 25

1

Ахмад Фуад Нигм (Египет)

عيون الكلام
Глаза слов

إذا الشمس غرقت
في بحر الغمام
ومدت على الدنيا
موجة ظلام
ومات البصر
في العيون والبصاير
وغاب الطريق
في الخطوط والدواير
يا ساير يا داير
يا بو المفهومية
مفيش لك دليل
غير عيون الكلام

Когда солнце тонет,
Тьмы волна бушует,
Бьется море скорби
О юдоль земную,
И тускнеют взгляды,
И слабеет разум,
И средь линий смутных
Путь не видно сразу.
В этот час заблудший,
Хоть и зоркий путник!
Проводник твой ныне
Только лишь слова.

2

Мухаммад бин Идрис аш-Шафии

Для тех, чей ясен ум и нрав высок
Томителен покой, тесны родные стены
Так отправляйся в путь, хоть он далек
Тебе во благо эти перемены.

Все то, что было дорого - оставь!
В чужих краях отыщешь утешенье.
И стойким будь, и Бога славь,
Жизнь не познаешь, не познав лишенья.

Поистине, я видел, как вода
Испортилась в стоячем положеньи
Но сладок вкус ее тогда,
Когда она находится в движеньи.

отредактировал Бахман

3

Понравилось стихотворение. Прошу прощения, если ошибки в переводе – лишен поэтического дара, хотя люблю арабские, персидские и санскритские стихи...
*****

جبهة الحب
كل ما تعلمناه من الحب كان في الروايات والقصص والأشعار
مع الفقر والأحباط وضيق الأفق
صرنا نحب يسهولة مريعة ونتعذب بسهولة أكبر.
ومع ذلك تشبتنا بذلك الحب لا حياة له ولا مقام له سوي بين السطور.

هزائم الحب فتكت بالكثير منا شردت ألألاف وبسببها لختفي الكثيرون عن الأنظار
ورغم ذلك من حين لآخر يظهر محارب ما، شاب علي الأرجع، ملوحا بعلم مهتزئ
هازئا بجبروت الواقع وطاحونته الدموية إنه علي يقين بأن لوحته أكثر قيمة من سيارات
المرسيديس التي تحاصر معشوقته الفقيرة وبأن صدق الإحساس سلاح مددر يكفي
إشهاره كي تحسَمَ المعركة.

نحن معوقو هذه الحرب نتحسس ندوبنا ونحن نحتسي كؤوسا رحيصة
مع عهارات بدون أسماء في حانات مظلمة ونشفق
علي كل ساب يبزغ فجأة من أطراف المدن يمتطي قصيدة موهوبة
ويدخل الجبهة أعزلا.

Фронт любви

(Абдель-Илах Сальхи, Марокко)

То, что мы узнали о любви, было из романов, рассказов и стихов,
С бедностью, отчаянием и узкими горизонтами мы начали влюбляться
с большой легкостью, и с большой легкостью начали страдать,
Но несмотря на это, мы цепляемся за любовь, у которой нет жизни и бытия,
за пределами книг.
Поражения в любви уничтожили многих из нас, разбросали многих в бродяжничество, и заставили многих других исчезнуть без следа.
Но несмотря на это, временами появляется воин – чаще юноша,
Развевая потрепанным  знаменем, насмехающийся над давящим грузом реальности
и ее жерновами,
Ему кажется, что его тоска ценнее мерседесов, которые осаждают его бедную подругу, а истинные чувства – смертельное оружие, достаточное для того, чтобы выиграть битву.
Мы – искалеченные жертвы этой войны, страдающие от наших шрамов,
пьющие дешевое вино с безымянными шлюхами в темных пивных,
жалеющие всякого юношу, который выходит из пригорода, верхом на удачных стихах, и вступает в этот фронт совсем беззащитным...
*****

4

Много разного:

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

5

Люди а есть стихи Аш-Шанфары?

6

Я знаю вот это.

аш-Шанфара

ПЕСНЬ ПУСТЫНИ

в переводе Анны Долининой

В дорогу пора поднять верблюдов, сородичи!
Я больше теперь не ваш, примкнул я к семье другой!

Готово уж всё к отъезду: седла подвязаны,
Верблюды навьючены, и путь освещен луной.

Я жизнью твоей клянусь: найдется убежище
Тому, кто уходит в путь один в темноте ночной -

Не тесно ведь на земле тому благородному,
Кто, слушаясь разума, от злости бежит людской.

С другими я породнился: с волком стремительным,
С пятнистым гепардом и с хозяйкой жилья хромой.

Не бросят они меня, злодейства простят мои,
И тайны они хранят, не выдадут ни одной!

Горды они храбростью, но я-то храбрее их,
Когда ненавистный враг идет против нас войной.

А если добычу делим, я не бегу вперед -
Лишь самые алчные к добыче летят стрелой.

И всё потому, что я других превзойти хочу -
Теперь уж никто не сможет стать наравне со мной!

Заменят мне тех, кто платит злом за мое добро
И в близости с кем не видно радости никакой,

Три друга надежных, верных: сердце горячее,
Да белый отточенный, да желтый с гладкой спиной,

Увешанный ремешками для украшения,
Звенящий, с длинною шеей, с тетивою тугой.

Когда соскользнет с нее стрела - завопит она:
Детеныша потерявши, мать поднимает вой.

Не тот я дурак, чьи верблюжата голодные,
Хоть стадо пасется и ночами, и в сильный зной,

И вымя у матерей еще не подвязано -
Да нет молока у них, коль с ними пастух дурной!

И я не бессильный трус, кто шагу не ступит сам
И кто по любым делам советуется с женой.

Не страус пугливый я, к земле припадающий,
Чье прыгает сердце, словно жаворонок степной.

И я не любезник-домосед напомаженный,
Который с утра до ночи красит глаза сурьмой.

И я не лентяй никчемный: если пугнешь его,
Он прочь, безоружный, скачет, мечется, как слепой.

И мрака я не боюсь, когда мой верблюд в ночи
Опасливо дрогнет и опасной бежит тропой.

Копыта его дробят кремни затверделые,
Осколки, взлетая, сыплют искры над головой.

Я мысли о пище отгоняю безжалостно:
Подолгу терпеть привык мой тощий живот пустой.

Я глину готов глотать, чтоб только спесивый муж
Не вздумал бы щедростью кичиться передо мной.

А если бы от позора я не хотел бежать,
Я первым тогда для всех устроил бы пир горой!

Но гордой душе моей позора не вынести -
От дела постыдного я взор отвращаю свой!

Как нити кишки мои скрутились от голода,
Как будто прядильщик нить искусною вьет рукой.

Я рыщу при скудной пище, словно поджарый волк
Бежит, обгоняя ветер, вдаль по степи скупой.

Голодный, ища добычи, носится он с утра,
И слышен в хвостах ущелий громкий протяжный вой.

Ему откликаются такие же тощие,
И каждый спешит к нему и мордой трясет седой,

А тело у каждого, как месяц, изогнуто,
Оскалены рты у них, сбегающихся толпой.

Снуют они, словно стрелы в пальцах у молодца,
Когда он, разделав тушу, весь поглощен игрой.

Шумят они, словно пчелы возле расщелины,
Когда собиратель меда вдруг растревожит рой.

Как трещины старых бревен рты обозначились,
И мрачно глаза у них на морде блестят худой.

Завыл он - и все завыли, следуя старшему,
Как будто идут к могиле плакальщицы гурьбой.

Затих он - и все затихли: он утешает их
И сам утешается, бедняк, от кручины злой.

Скулит он - и все скулят, молчит - и они молчат:
Нет пользы от жалобы - смирись со своей судьбой!

Уходит вожак - за ним поспешно они идут,
Ведь каждый из них достойно битву ведет с бедой.

А птицам ката мои опивки досталися,
Когда наперегонки неслись мы на водопой.

Скрипели от жажды громко внутренности у них,
И крылья усталые слабели в пути порой.

Легко обгоняя их, напился спокойно я,
Они же, едва дыша, поспеть не могли за мной.

Припали к воде потом и пили они взахлеб,
Зобы окуная внутрь, галдели наперебой,

Как будто со всех кочевий люди сюда сошлись,
Пригнали стада и стали лагерем над водой;

Потом полетели прочь, шумя, словно путники,
Которые рано утром стан покидают свой.

Я голую землю подстилаю для отдыха,
Стараясь приникнуть к ней иссохшей своей спиной.

Под голову руку я кладу исхудалую -
Как будто игрок расставил кости перед игрой.

И если, Умм Касталь, недовольна ты Шанфарой,
То сколько веселых дней он раньше провел с тобой!

А мясо его злодейства делят по жребию
И спорят, кому владеть удалою головой.

Он спит - а они следят сквозь щели прикрытых век,
Вот-вот они ринутся, придавят его бедой.

И как лихорадка не отлипнет возвратная -
Заботы тяжелые всё вяжутся вслед за мной.

Я прочь отгоняю их - они возвращаются,
И сверху, и снизу подбираются чередой.

Ты видишь, что я на солнце жарюсь, как дочь песка,
От зноя не защищен, раздетый хожу, босой -

Но тело свое укрыл одеждой терпения,
А вместо сандалий мне послужит рассудок мой.

Порою нужду терплю, порою в достатке я -
Дается достаток в руки тем, кто силен душой!

Не шествую гордо я, богатством нагруженный,
Открыто не жалуюсь, когда отягчен нуждой.

Не дам своим глупостям победы над разумом,
Не стану болтать пустое вслед за людской молвой.

И сколько ночей таких злосчастных, когда ездок
Согреться пытается и лук поджигает свой, -

Я шел сквозь пустыню, а со мною попутчики -
И стужа, и дрожь, и страх, и ливень, и мрак ночной.

Я вдовами делал жен, и я сиротил детей,
Но сам оставался цел, укрытый ночною мглой.

А утром в Гумайсе обо мне разговор вели -
С соседних кочевий все сбежались туда толпой.

И вот говорят: "Собаки ночью залаяли;
Решили мы: рыщет волк иль рыщет шакал степной,

Но сразу они замолкли - мы и подумали:
Там птицу спугнули, верно, нету беды иной!

Кому же под силу это дело ужасное?!
Не люди, а джинны учинили ночной разбой!"

И сколько бывало дней: от зноя дрожит простор,
Бока обжигают зме в жаркой пыли сухой, -

А я подставляю прямо солнцу свое лицо,
Прикрытое кое-как тряпицей совсем худой

И длинными спутанными - ветер подул на них
И поднял густые пряди дыбом над головой.

Немыты уж год они и вшей не искали в них,
И слиплись они от грязи войлочною корой.

А сколько пустынь огромных, гладких, как новый щит, -
Покров их разостланный не тронут ничьей ногой -

Прошел я без страха целиком из конца в конец:
Взбираясь на скалы и дорогой идя прямой.

И черные козы долго бродят вокруг меня -
Монахини в длинных платьях там, на тропе крутой, -

А ночью затихнут, по соседству пристроятся,
Как будто я их вожак, вернувшийся к ним домой.

В переводе Ревича

В дорогу, сородичи! Вьючте верблюдов своих.
Я вам не попутчик, мы чужды душой и делами.

Спускается ночь. Я своею дорогой уйду.
Восходит луна, и звенят скакуны удилами.

Клянусь головой, благородное сердце найдет
прибежище в мире вдали от жестоких обид,

Клянусь головою, искатель ты или беглец -
надежный приют за горами найдешь, за долами.

Я с вами родство расторгаю, теперь я сродни
пятнистым пантерам, гривастым гиенам, волкам,

Их верность и стойкость проверил в открытом бою
гонимый законом людей и отвергнутый вами.

Я сдержан в застолье, я к пище тянусь не спеша,
в то время как алчные мясо хватают, грызут,

Но звери пустынь мне уступят в отваге, когда
я меч обнажаю, свой путь устилаю телами.

Нет, я не бахвалюсь, испытана доблесть моя,
кто хочет быть лучшим, тот подлости должен бежать,

Теперь мне заменят коварных собратьев моих
три друга, которые ближних родней и желанней:

Горящее сердце, свистящий сверкающий меч
и длинный мой лук, желтоватый и гладкий от рук,

Украшенный кистью и перевязью ременной,
упругий, звенящий, покорный уверенной длани.

Когда тетива запускает в пространство стрелу,
он стонет, как лань, чей детеныш в пустыне пропал.

Не стану гонять я верблюдиц на пастбище в зной,
когда их детеныши тянутся к вымени ртами.

Не стану держаться за бабий подол, как дурак,
который во всем доверяет советам жены.

Не стану, как страус, пугливо к земле припадать,
всем телом дрожа и пытаясь укрыться крылами.

Я знаю, что лень не добро нам приносит, а зло,
беспечность страшна - неприятель врасплох застает.

Не стану, как щеголь, весь день себе брови сурьмить,
весь день умащать свою плоть дорогими маслами.

И мрака не стану пугаться, когда мой верблюд
собьется с дороги в песках и, чего-то страшась,

Припустит бегом по холмам, по кремнистой тропе,
зажмурив глаза, высекая копытами пламя.

Неделю могу я прожить без еды и питья,
мне голод не страшен и думать не стану о нем,

Никто не посмеет мне дать подаянье в пути,
глодать буду камни и в землю вгрызаться зубами.

Склонись я к бесчестью, теперь бы я вволю имел
еды и питья, я сидел бы на званом пиру,

Но гордое сердце бежит от соблазна и лжи,
бежит от позора, в пустыню бежит от желаний.

Я пояс потуже на брюхе своем затянул,
как ткач искушенный - на кроснах упругую нить,

Чуть свет я скачу, словно серый поджарый бирюк,
по зыбким пескам, по следам ускользающей лани, -

Чуть свет он, голодный, проносится ветру вдогон
вдоль узких ущелий и необозримых равнин,

Он воет, почуя добычу, и тут же в ответ
собратья его в тишине отзываются ранней.

Сутулые спины и морды седые снуют,
как быстрые стрелы в азартных руках игрока,

Волнуется стая, как рой растревоженных пчел,
когда разоряют их дом на зеленом кургане.

Оскалены зубы, отверстые пасти зверей
зловеще зияют, подобно расщепу в бревне,

Вожак завывает, и прочие вторят ему,
и вой тот печален, как загнанной серны рыданье.

Вожак умолкает, и стая свой плач прервала,
и сгрудились волки, подобно толпе горемык.

Что толку скулить? Лишь терпенье поможет в беде.
И стая умчалась, оставив следы на бархане.

Томимые жаждой, летят куропатки к воде,
всю ночь кочевали они, выбиваясь из сил,

Мы вместе отправились в путь, я совсем не спешил,
а птицы садились и переводили дыханье,

Я вижу, кружатся они над запрудой речной,
садятся, а я свою жажду давно утолил,

Они гомонят, словно несколько разных племен,
сойдясь к водопою, в едином сливаются стане,

Как будто по разным дорогам из жарких песков
пригнали сюда из различных становищ стада.

И вот уже птицы как дальний большой караван,
покинули берег и в утреннем тонут тумане.

Я наземь ложусь, я спиною прижался к земле,
костлявой спиной, где под кожей торчат позвонки,

Рука под затылком, как связка игральных костей,
легла голова на суставы, на острые грани.

За мною охотятся злоба, предательство, месть,
ведут они спор, чьей добычею должен я стать,

Во сне окружают, пытаясь врасплох захватить,
в пути стерегут, предвкушая победу заране.

Сильней лихорадки терзают заботы меня,
ни дня не дают мне покоя, идут по пятам,

Я их отгоняю, но вновь нападают они,
от них ни в песках не укрыться и ни за горами.

Ты видишь, я гол и разут, я сегодня похож
на ящерку жалкую под беспощадным лучом,

Терпенье, как плащ, на бестрепетном сердце моем,
ступаю по зною обутыми в стойкость ногами.

Живу то в нужде, то в достатке. Бывает богат
лишь тот, кто пронырлив и благоразумен в делах.

Нужды не страшусь я, случайной наживе не рад,
спущу все дотла, - что грустить о потерянном хламе?

Страстями не сломлена невозмутимость моя,
никто в суесловье не может меня упрекнуть.

Ненастною ночью, когда зверолов для костра
ломает и стрелы и лук, чтобы выкормить пламя,

Я шел по безлюдным равнинам под всхлипы дождя,
сквозь ветер и холод, сквозь плотную черную тьму,

Я крался к становищам, множил я вдов и сирот
и снова бесшумными в ночь возвращался шагами.

Чуть свет в Гумейса толковали одни обо мне,
другие твердили, что выли собаки во тьме,

Что это, быть может, шакал приходил или волк,
быть может, гиена гуляла в песках за шатрами,

Что псы успокоились и что, видать по всему,
какя-то птица во сне потревожила их.

А может быть, это был джинн? Ну какой человек
следов не оставит своих, пробираясь песками?

Нередко в полуденный зной, когда воздух дрожит,
плывет паутина и змеи ныряют в песок,

Под яростным солнцем шагал я с открытым лицом,
тряпье, лоскуты полосатой заношенной ткани

Накинув на плечи. А ветер горячий трепал
отросшие космы волос непокрытых моих,

Немытых, нечесаных, неумащенных волос,
которые слиплись и жесткими сбились комками.

Немало пустынь, беспредельных и гладких, как щит,
своими ногами прилежными я пересек,

Взобравшись на кручу, с вершины скалистой горы
я даль озирал, неподвижный, немой, словно камень.

И рыжие козы, как девушки в длинных плащах,
бродили вокруг, беззаботно щипали траву,

Под вечер они подходили без страха ко мне,
как будто я их предводитель с кривыми рогами.

отредактировал Бахман

7

Второй перевод читается легче и словно сама прошла всю знойную пустыню, рыская вместе со стаей волков.

8

АЛЬ-ВАЛЛАДЕ
(ум. 1187?)

    * * *

    Всем одарил меня Аллах:
    В Кордове нет стройнее стана,
    Мой взор светлей Альдебарана,
           Что блещет в небесах!

    Черней, душистее, чем ночь, -
    Моих кудрей шелковых пряди -
    И славят в Мекке и в Багдаде
           Красу - Хакима дочь!

    В садах, под сводами дворцов
    Журчат холодные фонтаны;
    Ко мне халифы и султаны
           Идут со всех концов.

    Кладут, прося моей руки,
    Сердцa, венцы и ожерелья
    К моим ногам, - но миг веселья
           Сменили дни тоски!

    Ибн-Азейдун* зажег мне кровь
    Холодным, равнодушным взором -
    И рада б смертью я, позором
           Купить его любовь!

    Но он не любит! - И, в слезах,
    Ропщу я в диком исступленьи:
    Ты щедр, но лучший дар, - забвенье, -
           Забыл мне дать, Аллах!.."

© перевод В. Величко

    * Ибн Зайдун (1003-1071) в современном чтении, знаменитый кордовский поэт, чьи лучшие стихотворения посвящены любви к дочери омейядского халифа аль-Мустакфи - поэтессе аль-Валладе (ум. 1087?), славившейся своей образованностью и обилием поклонников.

отредактировал Бахман

9

Аль-Ханса
Поэтесса из племени сулейм.
Оплакивала погибших в сражении двух братьев - Сахра и Муавию.

***

Ко мне не снизайдет сегодня сон желанный:
В душе моей опять воспламенились раны.

Звезду погасшую, лучиста и чиста,
Сменяет новая в бездонности туманной,

Но Сахра - вечная сменила пустота,
И эту пустату я вижу постоянно....

© перевод Н. Стефановича

10

Саид Ибн Джуди

Печаль меня объяла, когда она запела:
Изгнанницею стала, ушла душа из тела!

Я о Джейхун мечтаю, хотя мечтать не смею,
Хотя  еще ни разу не виделись мы с тобою.

Ее тревожу я имя и плачу, потрясенный,
Я - как монах, что шепчет молитву пред иконой.

***

* Джейхун - певица, невольница кордовского эмира.

© перевод С. Липкина

11

Урва Ибн Аль-Вард (VI век )
Бедуинский поэт из племени абс. Предание гласит что поэт
отличался удивительной щедростью, собирал вокруг себя
бедняков своего и соседних племен, кормил и водил в
набеги на вражеские становища.

***

Мой хлеб съедает нищий и голодный,
А ты скупой, ты сытый и дородный,

Я становлюсь все тоньше и худей.
Но на земле, от засухи бесплодной,

Могу ль покинуть гибнущих людей?
Что нужно мне? Глоток воды холодной...

© перевод Н. Стефановича

12

Урва Ибн Аль-Вард

Я обойду, скитаясь, целый свет,
Чтоб всем помочь, кто голоден, раздет,

Чтоб слабых защитить от произвола
И ограждать обиженных от бед.

Но если все неправда поборола -
Покину жизнь, в которой смысла нет...

© перевод Н. Стефановича

13

Абу Джафар Ахмад Ибн Саид

Пусть небеса приют любви благословят!
Вчера нас не смутил ничей докучный взгляд.

Из Нежда долетал к нам с ветерком вечерним
В одлину темную гвоздики аромат,

И, вдохновенные, о счастье пели птицы,
И с ивами играл весенний водопад.

Блаженства нашего единственный свидетель,
Был радостно смущен весенний сад.

Так милой я сказал, она же отвечала:
"Ужель ты думаешь, что мир и добр и свят?

Нам сад завидовал - любви взаимной нашей,
И пенистый ручей нам тоже не был рад.

Нас ненавидели за то, что мы любили,
И в криках птиц ночных был горестный надсад...

И звезды пристально шпионили за нами,
И даже небосвод был завистью объят".

© перевод Н. Стефановича

14

Самих аль-КасемСамих аль-Касем

БЛОКАДА

В черных сетях на дне ямы-ловушки
я стал чем-то вроде игрушки беспощадной судьбы;
только любовь не дает мне сдаться...
Иногда я взираю на мир
сквозь стакан и бутылку,
но лишь еще темней
делается в душе моей.
Только любовь не дает мне сдаться...
Я знаю, простодушная богиня,
что ты до сих пор
не утратила веры во всякий вздор!
Передай мой поклон
усеявшим твой балкон
черепкам цветочных горшков,
раскрошенных очередью из автомата.
Передай мой поклон
лысым грифам —
они так внимательны
к твоему чириканью по утрам,
когда смерть начинает бродить по дворам.
Передай мой поклон
небольшим аккуратным могилкам,
куда укладывают, как в кровать,
детишек маленьких спать вечным сном...
Передай мой поклон
расселинам в скалах
твоего бесстрастного лика
и, как ледники, холодным пальцам твоим,
рту твоему, из него извергается дым
земных страстей.
Если мне суждено погибнуть,
позволь в миг предсмертной тоски
челом в терновом венце
ткнуться в твое колено,
где следы поцелуев — любви к тебе,
и пусть мой затухающий взор
видит небесный простор,
и свисающие с ветвей апельсины,
и деревья, опершиеся на спины
глинобитных лачуг...
О богиня моя, как сделать,
чтобы сквозь гам словоблудья и лжи
ты услыхала мой вопль? Скажи,
как распознать твой целительный аромат,
если повсюду кровавый ад?
Откуда надежду взять,
что руку протянешь ты мне опять,
если в меня уткнулись
ненависти клинки?
Ты говоришь о надежде и вере,
и вот я вижу: отважный колос
на руинах пророс,
но он не принес
избавленья от мук,
и кровь не перестала вдруг
литься.
Нет, все так же, все то же —
и пустыни на сад не стали похожи,
и зияют, как прежде, провалы окон...
Передай мой поклон
твоим потрескавшимся губам,
моя милосерднейшая богиня.
Ты кажешься мне изуверски жестокой,
когда благосклонна к тем,
кто твоих сыновей
направляет на смерть.
Но я не поддамся
чарам твоим,
я умру, когда выйдет мой срок,
не вымаливая еще денек у твоих ног.
И еще я готов умереть за людей — я люблю их!
Что мне блокада прислужников ада —
моя любовь сильнее!
Усобицы, иллюзии.
Короли, президенты.
Военные корабли
пытаются время вспять обратить,
жизнь пожаром ожечь, удушить.
Заглушить
вопли страдальцев.
Открой же пошире подслеповатые свои глаза,
увидь, что творится в мире,
в котором мы все живем:
мир—сумасшедший дом!
Что мне сделать, как достучаться до твоего —
словно сейф бронированный —сердца,
как слова мои передать в твои руки,
чтобы ты распознала тихий голос моей души?!
Нельзя больше ждать —
кровожадное чудище хочет жрать!
О богиня!
Да хранят тебя двери, выдранные с косяками,
и артерии, вспоротые штыками,
и твоя безграничная доброта!
До чего ж ты наивна, почти свята!
Захватчики вешают тебе на плечи
свои автоматы
и в тени твоего милосердия
устраивают бивак,
ты их причесываешь, просто так —
тебе ведь их жалко тоже —
льешь горючие слезы на рожи,
на их руки, смывая с них кровь
твоих сыновей,—
неужели это и есть любовь?!
Если да, может, ты пожелаешь,
чтобы я голову, как колосок,
аккуратно себе отсек
и доставил тебе на блюде?
Не боишься? Ведь я расскажу тогда,
как пытали прекрасную розу,
как дети, едва научившись ходить,
умеют уже ненавидеть, а не любить...
Будет день — и настанет мир для детей,
путающих взрывы с грозой,
и они, кто с ногой деревянной,
а кто с деревянной рукой,
будут звонкие песни петь,
взрослеть, жениться, детей плодить,
уже без протезов, —
костылями греметь по асфальту...
Но, укрывшись от любопытных глаз,
по углам, где старость живет,
вспомнят снова, смахнув слезу,
ту искалечившую их грозу...
На телеэкране
вижу благообразный и лживый лик.
О, если бы правда святая сей миг
разорвала его на части!
О, если б в моей было власти
навсегда уничтожить ложь!
А ведь есть еще атомный бык,
он туп, жесток и велик,
но мы должны схватить его за рога,
иначе мегатонная бычья нога
растопчет всех нас...
Я чувствую бег своей крови,
значит, я жив пока;
я улетаю мыслью под облака,
дым разгоняю пожарищ,
чтобы склониться в поклоне
перед тобой, богиня, с надеждой,
что в мой последний час
из твоих сострадательных глаз
на меня прольется бальзам любви
и ты разрешишь мне
челом в терновом венце
ткнуться в твое зацелованное колено
и тихо бежать из плена
неизбывных моих страданий...

© Перевод Э. Шустера

15

Самих аль-КасемСамих аль-Касем

ПОСЛЕДНИЙ МУЖЧИНА

(Отрывки из поэмы)

Ты — воли взрыв!
Пусть человеческий род,
пусть каждый, кто на земле живет,
распахнет свои двери навстречу правде.
Сейчас ты наедине со смертью:
визжат осколки снарядов —
ты слушаешь вой этот адов,
сжав зубы до боли.
Душа твоя, тело твое — сгусток воли...
Бьют мелодично часы,
в их музыке — грусть.
Знаю, ты останешься жив
и не обманешь моих надежд,
как если б ты был последний
оставшийся на земле мужчина.
Трус боится и тени веревки,
но чудится мне, что к шее твоей
под платком, соленым от пота,
тянется страшное что-то...
У тебя было доброе сердце,
но оно не откликнулось на мой зов,
и, перо отложив, ты
рыбой спустился в пучину мира.
В юности был ты цветком мечты,
непонятным ни на взгляд, ни на ощупь.
Почему ты не смочишь иссохшие губы?
Почему не оставишь маме
улыбки хотя бы на фото?
Я люблю тебя, брат, и не понимаю...
В столицах болтают о рожденье наследного
принца и о футболе,
читают газеты за чашечкой кофе в бистро,
но ты — в другом мире,
ты, моя боль, мой бальзам.
Мне больно — твои сапоги тяжелы,
платок обдирает шею,
я верю в мощь твоих юных рук.
Я хотел бы сражаться, как ты,
и погибнуть вдруг,
удостоившись славы, увидев в последний миг
пальцы доблестной смерти,
которые душу мою изымут из круговерти
бесконечных разочарований и мук.

© Перевод Э. Шустера

16

Ищу стихи Мамдуха Аль-Хамады (современный сирийский поэт и писатель), буду признателен за любую информацию.

17

Maxidromus написал(а):

Ищу стихи Мамдуха Аль-Хамады

На арабском? На английском? На русском языке?
Какой информацией Вы готовы поделиться с нами? :)

18

очень красивые стихи! я, наверное, в первый раз читаю арабскую поэзию!  ещё бы толком на арабском научиться читать-хочется в оригинале прочитать!

19

Вот можно послушать арабское стихотворение:

ودي أشوفك وألامس أياديك
وأحكيلك عن قلب ماليه بغلاتك
ودي تنادي ياحبيبي وألبيك
ودي أجيلك وأنت في منامك
وأقولك ياحبيبي أنا إللي أبيك
أنا إللي فضل جنتك وعشق نارك
ياحبيبي والله ودي أحاكيك
وأقولك إني أموت بترابك
وودي ياحبيبي إني أوصيك
على قلبي إللي متابع أخبارك
ودي قبل لا أموت ياحياتي وأخليك
متمتع بدنياك مع هلك وأحبابك
على دفنتي ودي إني أوصيك
ودي إنها تكون عند بابك
لجل تمشي على تراب قلبي برجليك
وأقوم أنا وأقبل ترابك

Я хочу увидеть тебя и притронуться к твои рукам,
И рассказать тебе о сердце, ценящем тебя высоко.
Я хочу позвать тебя и придти за тобой
Я хочу придти в твой сон и сказать,
Что я тот, кто любит тебя –
Тот, кто отдал тебе свое сердце.
Сказать, что я тот, кому ты нужна,
Что ты мне дороже рая и что я восхищаюсь твоим огнем.
Любимая, я очень хочу поговорить с тобой
И что готов умерет за любовь в твоих руках,
И прошу тебя позаботиться о моем сердце,
В мыслях которого – только ты.
Я хочу сказать тебе, пока не умру и не уйду,
Да будут в радость тебе твоя семья и твои любимые.
Я бы хотел, чтобы моя могила была рядом с твоей дверью,
Чтобы ты могла ходить по ней, а я мог целовать твои следы.

20

Салах Джахин

Родился в 1931 году.  Салах Джахин является автором
текста национального гимна Египта. 

Колосья

Я  стою посредине созревшего поля.
На  феллаха  похож колосок  его каждый.
У  пшеницы печальная, рабская  доля —
и  вздыхает, и  гнется, и  чахнет от  жажды.
Исмаил! На  тебя это поле  похоже.
Слишком  мало осталось невыбитых зерен.
Твой хозяин потребовал  плату. И  что  же?
Все  надежды  твои он  срезает под корень.
Он  богат. Он рабами  покорными правит.
Он  взирает на  мир ненасытно и  жадно.
Он  велит — и  тебя опозорят. Ограбят.
Он  прикажет — тебя  изобьют  беспощадно...

© перевод М. Курганцева