У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Махмуд Дервиш

Сообщений 1 страница 20 из 29

1

Махмуд Дервиш - 1941-2008г.
Родился в Аль-Бирвах около Aккa в 1941г.. В 1948г. деревня была атакована сионистами, и ее жители перебрались в другие места. Дервиш убежал в возрасте семи лет, оказался в Ливане, ничего не зная о своем семействе. Годом позже, он возвратился в Палестину, и увидел свою деревню полностью разрушенной. На ее месте находилось израильское поселение. Дервиш написал свои первые поэмы, когда был еще в начальной школе в деревне Дер Аль-Aсад. Неоднократно бывал задержан и помещался под домашний арест. Он был отклоняем, имея высшее образование. Однако он сумел прибыть в Москву в 1970г. откуда, впоследствии в 1971г. направился в Каир. Он был главой Палестинского Центра Исследования, работал редактором Shu'oon Falasteeniyyah (Палестинского Журнал Дел), также был главой Общей Ассоциации Палестинских Авторов и Журналистов, редактором журнала GAPWJ, а в последствии являлся членом Исполнительного Комитета ООП - Организации Освобождения Палестины. Ушел с этой должности в 1993г.

отредактировал Бахман

2

Читателю

Черные лилии в сердце моем,
А уста пылают огнем.
Из каких немыслимых мест
Ты пришел ко мне, ярости крест?
Я печалям своим присягнул,
Я навстречу скитаньям шагнул,
Гнев и ярость - руки мои,
Гнев и ярость - глаза мои,
В жилах кипит не крови поток,
А гроздьев гнева яростный сок.
Так что не жди, о читатель мой,
От меня болтовни пустой
И веселых песен не жди -
Ярость бушует в моей груди...
Безрассуден удар в облака,
Глупо биться с грудой песка,
Я разгневан - гнев душит меня:
Гнев - извечный источник огня.

(© Из сборника "Листья оливы")

3

Преданность

В устах и венах нес я голос твой,
И ты, отчизна, будь всегда со мной.
В крови моей бушует гневный крик,
Воспламеняя пламенем язык.
Я бейтами вскормил бы ветр в ночи,
Да вместо рифм у них - одни мечи.
Я верю в слово, истины родник,
А для врагов - пеньковый воротник.
Но пламя слов не сладит с силой злой,
Коль сам я стану пеплом и золой,
Пусть обо мне, когда паду без сил,
Напишут: "Он огонь свой не гасил"

(© Из сборника "Листья оливы")

4

Три портрета

1

Была луна
Испокон веков холодна и бледна.
С ее чела
Извечно печаль текла,

Как ручеек вдоль села...
О, как ты невевела,
Изгнанница-луна!

2

Был возлюбленный мой
Со времен встречи со мной
Луны в облаках бледней,
Грустней туманного дня.
Но уста его - жарче огня:
Он стихи слагал для меня
И днем, и порой ночной,
И звучали они под луной,
Ручейком печальным звеня.

3

А вот мой отец,
Хоть и был работой измучен в конец,
Сроду не унывал,
А трудился, что было сил,
Сеял хлеб и детей растил,
И поблажек себе не давал,
Чтоб его посев на земле всходил
И не чахли ростки светил.
Был мой брат неразумен и мал,
На себе он рубашку в клочья порвал,
И из клочьев сестра моя сшила ему
Нищенскую суму.
Каждый в доме нашем на что-то роптал,
А отец все не унывал:
Взял мотыгу в руки, ус подкрутил
И опять из последних сил
Сеял хлеб и детей растил,
Чтоб его посев на земле всходил
И не чахли ростки светил.

(© Из сборника "Листья оливы")

5

Упорство

1

Вспомнила бы олива, кем взращена средь долины,
Тотчас наземь слезами поли б ее маслины.
Издревле мудрых предков память у нас в почете,
Мы б для нее сковали панцырь из нашей плоти,
Над пустырями ветра гордо стоит олива,
А рабам не дождаться ни ростка ни порыва.
Тернии, муки, печали вырвем, словно ресницы,
Чтобы вольнее оливе плодоносить средь пшеницы.
Долго ль еще мы будем крест свой нести позорный?
Все живое стремится к свету из ночи черной.
Станем стволом оливы, кроной ее упругой,
Всю планету оденем зеленью, словно кольчугой.

2

Розой в саду весеннем мы дорожим, и все же
Зрелой нивы пшеничной нет ничего дороже.
Благоуханье розы радость вносит в жилище,
Но аромат колосьев и сильнее и чище.
Так защитим же ниву от разбойного шквала,
Чтобы ее колосья злая напасть не смяла,
Смуглой своею грудью, крепкой своей рукою -
Разве разбойник сладит и изгородью такою?
Нива, феллах, упорство... Сыщется ль в мире сила,
Чтоб этих трех гигантов смяла и повалила?

(© Из сборника "Листья оливы")

6

Плач

Я печаль превозмог, женщину недолюбив,
я тоску превозмог, кумиров своих разбив,
я боль превозмог, дитя схоронив,
но слезы в сердце моем...

Слезы -- соленой воды разлив,
А плач --
прилипчиво-нудный мотив...
Но тыад моимне колдуй душистым платком
Над моим лицом, над моим лицом..
Слёзы в сердце моем.

Пульсирует сердце на острие ножа,
и рана... рана... еще свежа.
Где же роза моей любви?
Бутон захлебнулся в крови...
О мертвые, стерегущие мертвый дом, --
чести бессмертные сторожа...
Слезы, слезы в сердце моем!

Быль и небыль... Явь или сон?..
Пыль и небо --- чужой небосклон...
Но я не предам моих рваных знамен,
я под солнцем чужим недугом любви одержим,
и поэтому боль под ребром --
слезы в сердце моем!

Иссякает до срока моя река...
Жизнь не то что бы коротка,
но тесна и узка...
Стану ль я хлебом для бедняка,
для ребенка -- сладким плодом?
Слёзы в сердце моем...

(© Из сборника "Листья оливы", 1964)

7

Глаза твои, давний друг мой, подруга моя молодая,
Глаза твои - двое нищих, что стонут, изнемогая;
В них не горит надежда, и молний не дремлет стая;
Все, что у них осталось, - слезы и боль немая...
Искренне ль ты смеешься, иль то уловка пустая?

Пара волков голодных - ладони твои, друг мой.
Питайся моей плотью, кровью лицо омой!
Когда же умру, останки глубже в землю зарой,
Чтоб ни шакалы, ни черви не поживились мной.
А ты, моя подруга, давний мой друг желанный,
Цвети на моей могиле лилией благоуханной!

Лес одевается в тайну, как в саван, о друг мой давний,
Тьма глухая повсюду, заря уже не видна в ней,
И солнечный луч не в силах пробиться в жилье сквозь ставни, -
Могла ль мне судьба придумать кончину еще бесславней?
И все ж моя гибель, друг мой, даст новым поэтам право
На смерти моей построить храмы тебе во славу.

Я слышу, моя подруга, как праведники кричат,
Я слышу их сквозь проломы в кровле неьесных палат:
"Горе тому, кто воздух преображает в чад,
Кто на чужих останках свой разбивает сад!
Горе тому, кто жадно кровь любимого пьет!
Горе тому, кто другу дарит отравленный плод!"

(© Из сборника "Листья оливы", 1964)

8

Сунна

О эти желтые цветы и всем доступные уста,
И сто двадцатая постель на тротуаре у моста...
Несладко на асфаьлте спать... Клиентов нет, в кармане грош...
С отчаяньем не совладать.. Бьет тело ледяная дрожь...
Забиться бы под этот мост, не появляться бы на свет...
Несладко на асфальте спать... В кармане грош, клиентов нет...
О, сжалься продавец цветов, и прямо в сердце мне вонзи
Цветок, растущий под мостом, цветок, желтеющий в грязи!
Как страшны наши времена! Поймет ли кто-нибудь меня,
Когда я говорю о той, которая средь бела дня
Взялась собою торговать, утратив честь, забыв про стыд?
О сто двадцатая постель, и грудь, что всем принадлежит...
О наша страшная страна! Мои слова поймет лишь тот,
Кто видел, как с небес не дождь, а ливень грязи льет и льет.
О продавец цветов! Вонзи мне прямо в сердце тот цветок,
Что рос в грязи, чтоб я тоску из недр души исторгнуть смог...

(© Из сборника "Листья оливы", 1964)

9

Слово

Арабский поэт несчастен:
Кровь пустыни кипит в его песне,
Караваны жаждущих верблюдиц
Вечно бредут по ее просторам
И смуглые красавицы вечно
В раковинах ее морей томятся.

Арабский поэт несчастен:
Пусть все тайны его взору открыты -
Меч молчания кладут с ним в могилу.

Он сказал: я вник в эти тайны
И оставил вам слово вместот взора,
А вы вникнуть в него не хотите!

(© Из сборника "Листья оливы", 1964)

10

Человек

Его уста замкнули цепями,
Приковали к скале обреченных
И сказали ему: "Ты - убийца!"

Отняли пищу, одежду и знамя,
Бросили в камеру оьреченных
И сказали ему: "Ты - вор!"

Отовсюду его изгнали,
отняли у него невесту
И сказали ему: "Ты - бродяга!"

О кровавые глаза и ладони!
Пусть не видно конца этой ночи,
День настанет - и тюрем не станет,
В прах рассыплются звенья цепи!
Умер Нерон - а Рим бессмертен...
Глаза - оружие человека!
Зерна колосьем, томимых жаждой,
Превратят пустыню в цветущую ниву...

(© Из сборника "Листья оливы", 1964)

11

Паспорт

Они меня в тенях не узнают,
Что в паспорте лицо мне испятнали.
И рану незажившую мою
Они, как на витрине, выставляли
Среди открыток для туристов праздных.
Они не узнают меня...
Послушай...
Без солнца не оставь ладони бедной,
Меня мои деревья узнают...
И те дожди, что песни мне поют.
Не оставляй меня луною бледной!

Ладонь мою в толпе аэропорта
Узнали все тоскующие птицы,
Все нивы,
Все застенки,
Все границы...
И все могилы, где еще не стерты
Надгробия -- как памяти крупицы...
И все платки, минувшего привет,
И все глаза тогда со мною были...
Но нет!
Они по-своему решили
И вычеркнули в паспорте их след!

Но могут ли они лишить меня
Моей земли, взлелеянной руками,
И имени, что мне дала родня?

Воскликнул Иов, оживший в наших днях,
И голос прогремел под небесами:
-- В пример меня не надо ставить вновь,
О господа...
О господа пророки!
Не спрашивайте дерево о том,
Кто имя дал ему
И кто потоки
Пустил в долины -- как живую кровь.
Сама судьба от моего чела
Сияющий клинок свой отвела,
А из моей руки беря начало,
Вода речная звонко зажурчала!

Сердца людские...
В них я буду жить...
А паспорта вы можете лишить!

(© Из сборника "Моя любимая пробуждается ото сна")

12

Паспортные данные

Запомни!

Я -- араб.

Вот паспорт. Номер пятизначный.

Женатый. Восемь душ детей.

Девятый к осени родится...

Пиши! И губы не криви!

Запомни!

Я -- араб.

Крушу гранит в каменоломне.

А дома ждет голодная орава...

Я скалам кланяюсь с утра до ночи,

чтоб одежонку, хлеб

и школьные тетради раздобыть.

Но я не раб,

и на твоем пороге

зазорно мне поклоны бить.

Пиши! И губы не криви!

Запомни!

Я -- араб.

Не безымянный, но не знатный.

Вынослив я и долготерпелив,

но зреет гнев в моей крови.

Я в эту почву врос корнями.

Я старше олеандров и олив

и кипариса древнего древней...

Я родственник камней

и трав, проросших меж камнями.

Нет, я не голубых кровей,

не княжеского рода.

Отец феллах и дед феллах --

простая древняя порода.

Мой дом -- не мраморный дворец,

а глинобитная лачуга.

Ты понял наконец?

Я человек простой, незнатный.

Запомни!

Я -- араб.

Цвет глаз -- кофейно-карий.

А цвет волос, как видишь, смоляной.

Особые приметы:

сверх куфии на голове укаль

ладонь моя тверда, как сталь,

дотронься -- убедишься в этом.

Мой адрес:

мирная глухая деревушка...

Мужчины -- сроду не видали пушек,

оружье их -- мотыга да кирка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пиши!

На первой запиши странице:

я людям не желаю зла,

но не могу со злом мириться!

Запомни: если голод скрутит в жгут,

тогда не медлят и не ждут --

во гневе на обидчика идут

и силой хлеб берут!

(© Из сборника "Моя любимая пробуждается ото сна")

13

Моей матери

Я тоскую по материнском хлебу,
По материнскому кофе над огнем,
По нежности материнских рук...
Память детства
Растет во мне деньза днем,
Я цепляюсь за годы свои,
Ибо, если не умру,
Мне станет стыдно за слезы ее перед небом!

Укрой меня,
Если вернусь однажды,
Длинных ресниц твоих кисеей,
Укутай меня густою травой,
Освященной твоими ступнями босыми.
Привяжи меня прядью твоих волос,
Ниткой простой с твоего подола.
Еслиб всю глубину души твоей, мама,
Я ощутить смог,
Я бы стал мудрее любого имама,
Я бы стал всеведущ как бог.

Если вернусь я -
Пусть стану огнем,
Пылающим в бедной твоей печи.
Развесь меня выстиранным бельем,
Даря мне солнечные лучи.
Теперь без твоей молитвы дневной
Мне не подняться.
Побудь со мной,
Верни, состарившемуся, мне
Созвездья детства в твоем окне,
Чтоб вместе с птенцами
Из странствия дальнего
Спешил я в гнездо твоего ожидания!

(© Из сборника "Влюбленный из Палестины", 1966, песня)

14

Влюбленный из Палестины

О любимая, в сердце
Вонзились твои глаза.
Я без боли о них вспоминать не могу.
В них и гнев, и тоска, и гроза
Отразились. Но я эту боль берегу.
Эту тысячезвездную рану,
Ибо тернии сердцу сегодня нужней,
Чем виноградные кущи.
Эта боль -- продолженье любви моей,
Мост от нынешних дней к грядущим.
Как забуду глаза твои -- светлые дни
Детских лет, когда вместе росли мы!
И тогда уже мною любимы
Глаз твоих были огни.
Первой песней моей им суждено было стать.
Я хочу ее спеть опять.
Но жестоко и грубо
Обжигает изгнанья мороз мои губы.

Даже птицы -- и те
Улетели от нами покинутых стен.
Зеркала раскололись, посвободе печальную тризну
Справляя. И, песен родных подбирая осколки,
Мы ценить научились отчизну.

Наших песен читаем слова
На разбитых, пробитых свинцом гитарах,
И мелодии наши творим
На рыдающих кровлях.
О любимая, наша любовь жива.
Пусть мой голос надломлен,
Но ты его слышишь,
Стал он глуше -- не тише.

Я вижу тебя
Бегущей по травам колючим,
Юной пастушкой домашнего стада
Рядом с домом, который теперь
Превратился в руины.
Пеплом стала заветная дверь.
И я вижу тебя сегодняшней,
В очередях у иссохших колодцев,
Судомойкой в ночных кафе,
На лохмотьях спящей в палатке.
Я вижу тебя у сиротских костров
Вспоминающей сладкий
Дым родных очагов.
Но куда бы нога твоя ни ступала,
Я уверен, собою останешься ты
И в изгнаньи, и в горе,
Как собою останется солнце,
Как собою останется море,
Как собою останется прекрасная наша земля...
Я клянусь
На платке, что в прощальный час
Мне подарен тобою,
И клянусь я ресниц твоих чернотою.

Я клянусь,
Ч что навек Палестина
Останется нашей судьбою
Палестинкой останешься ты
Под набатной луною.
Мы пронзим коченеющий воздух
Новыми песнями,
Бросим новые зерна в иссохшую почву,
Кровью своей оросив
Плоть и душу ограбленных нив,
Пусть пройдут еще долгие годы --
Будут щедрыми всходы.

Палестинское имя твое.
Палестинский взор у тебя.
Палестинский узор одежды.
Палестина -- твоя надежда.
Палестина -- твой голос.
Палестина -- твоя женская гордость.
Палестинкою ты живешь.
Палестинкою ты умрешь.

О любимая, ты -- суть и смысл моих книг
И огонь моих песен.
Ты заполнила жизни моей каждый миг.
Без тебя этот мир и бесцветен и пресен.
Ты единственный мной сотворенный кумир,
Как единое целое сердцем любимый.

(© Из сборника "Влюбленный из Палестины", 1966)

15

Вглядываюсь в лицо любимой

Когда я вглядываюсь в тебя,
Я вижу исчезнувшие города.
Вижу кровавые времена,
Вижу неведомые письмена,
Вижу истоки смерти и славы
И то, как Бог-Младенец взрослеет.

Когда ты покоишься предо мной,
С нежданной радостью я открываю
Мириады жизней, в тебе сквозящих.
И ничего нет на свете,
Кроме этих очей,
Что персть претворяют в плоть.

Ты сияешь насечкой на кинжале,
Ты яснее, чем лоб ребенка,
Ты - предвестье грядущей прекрасной ночи,
Ты птенцом трепещешь в моих ладонях.

И когда я вглядываюсь в тебя,
Я вижу родину,
Мать
И детство.

Пророки умолкли.
Нет больше ни зла, ни блага.
Я вижу землю, что стала выше
Пустынь небесных.
Я вижу, как из морской пучины
Восходит вечер
И заглядывает в мои окна.

(© Из сборника "Птицы умирают в Галилее", 1970)

16

Пятьдесят первый псалом после ста

Иерусалим! Ты от уст моих отдалился,
Хотя мы и находимся так близко друг от друга.
Между нами всего две улицы.
И спина Бога.
И я в твоем небе звезда.
Я существую в тебе.
Благословенна моя страдающая плоть!
Падает даль к ногам Вавилона.
Я выстрадал право быть подданным смерти,
Выстрадал право рыдать у окна.
Голос моей свободы грядет из звона цепей.
Крест мой сражается.
Иерусалим! Ты окропил все свои имена
Кровью моей.
Все твои языки меня обманули.
Мне нечем к тебе воззвать.
Плавится плоть моя,
А расстояние между нами
Все меньше.
Имам певцов
Обнажил оружие,
Чтобы предать меня смерти.
В наше время, не знающее сострадания.
И псалмы превратились в камни,
Которыми били меня
И снова убили
Вблизи апельсиновой рощи.
Иерусалим! Ты принял образ кровавых оливок...
Кожу с меня содрали на сапоги
Пророков и псалмопевцев.
Ты - мой Вавилон. Благослови того,
Кто смог заглянуть в твою грядущую ночь.
Я все ближе к тебе.
Все слышнее плач твоих окон.
Благословен имам
Певцов минувшей ночи.
Он - был. А я существую сейчас
И пылаю в тебе как звезда.
Падает даль к ногам Вавилона.
Крест мой сражается.
Аллилуйя!
Аллилуйя!
Аллилуйя!

(© Из сборника "Птицы умирают в Галилее", 1970)

17

Зеркало в тумане

Отныне нам ведомы все дороги:
Мы идём по следам погибших,
Но щагов их не слышим.
Увы, пришлось нам эпоху нашу
Поднять с её брачного ложа...
Осаждённые кровью и солнцем,
Превращается ожиданье
В подъярёмное слово...
Мать ко мне из-под пепла взывает,
Но лица её я не вижу,
А меж тем вода в облаках умирает...
В лучезарном грядущем
Был я двумя солдатами сразу,
А сейчас, в этом прошлом туманном,
Стал совсем одинок.

В прошлом у каждой смерти
Было моё обличье,
В прошлом моим были
Каждый плащ на каждом убитом
И каждая крышка гроба.
И пусть я теперь не гожусь в солдаты,
У меня есть оружие - слово,
И вся моя суть созвучна
Эпической нашей эпохе,
Захлестнутой войнами, словно
Песками и жаром солнца...
У теперешнего твоего дома
Целый десяток окон.
А я ищу дверь.

Твой дом без двери,
Вкруг него, как друзья, ветра столпились,
И число их множится в час твоей смерти.
О родина, я ищу к тебе двери,
Но тело твоё в словарях не сыщешь.
Ты изнываешь, как первая Троя,
И рыдаешь, как Второй Исайя.

Когда меня заковали в цепи.
Каждый мученик в собственном теле
Вычитывал весть о пропавшей отчизне,
Начертанную дождём и солнцем,
И воспевал солдат бесстрашных...
С тех пор мы всЁ наизусть затвердили
Слова хранимых в сердце призывов:
Наше солнце сильнее ночи,
Наши мученики горды,
Как яблони, знамёна и воды!

Увы,
Их всё больше,
Всё больше,
Всё больше...

(© Из сборника "Птицы умирают в Галилее", 1970)

18

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

19

Да, спасибо!

20

Махмуд Дервиш. "Рита и ружье"

ريتا و البندقية
بين ريتا وعيوني . . بندقيه
والذي يعرف ريتا ينحني
ويصلي
لإله في العيون العسليه
وأنا قبلت ريتا
عندما كانت صغيره
وأنا أذكر كيف التصقت
بي وغطت ساعدي أحلى ضفيره
وأنا أذكر ريتا
مثلما يذكر عصفور غديره
آه ريتا
بيننا مليون عصفور وصوره
ومواعيد كثيره
أطلقت نارا عليها . . بندقيه
إسم ريتا كان عيدا في فمي
جسم ريتا كان عرسا في دمي
وأنا ضعت بريتا . . سنتين
وهي نامت فوق زندي سنتين
وتعاهدنا على أجمل كأس واحترقنا
في نبيذ الشفتين
وولدنا مرتين
آه . . ريتا
أي شيء رد عن عينيك عيني
سوى إغفاءتين
وغيوم عسليه
قبل هذي البندقيه
كان يا ما كان
يا صمت العشيه
قمري هاجر في الصبح بعيدا
في العيون العسليه
والمدينة
كنست كل المغنين وريتا
بين ريتا وعيوني . . بندقيه