Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Низами Гянджеви

Сообщений 21 страница 27 из 27

21

Илаха написал(а):

Я сама Азербайджанка

Я сам тоже уроженец Азербайджана, то есть - родился в этой стране.

Илаха написал(а):

насколько я знаю Низами Гянджеви не был персом

С отцовской стороны Низами Гянджеви, вообще-то, был курдом.  Таковы исторические данные. О матери его ничего не известно; но мало вероятности, что она была тюрчанкой. Жена его была кипчакского роду-племени, по имени Афаг. Безусловно, он ее очень любил; что вряд ли повлияло на его этническое самосознание, хотя бы по той причине, что у средневековых людей оно было резко ослаблено в результате мощного воздействия монотеистических религий - классического христианства и ислама.

Таково положение дел с родословной Низами Гянджеви. Теперь вплотную перейдем к его этническому сознанию. Образы героев и героинь, алгоритмы его "Хамсе", симпатии, вкусы - все чисто иранское, персидское. Безусловно, "Хамсе" - крупное явление не просто персоязычной, а именно, персидской литературы. Даже "владычицу красавиц" в "Семи красавицах" он сделал иранской, персидской.

Что же касается якобы существовавшего дивана поэта на тюркском... не существует ни одного доказательства pro.

Илаха написал(а):

он был Азербайджанцем

Я не знаю, о чем вы говорите; по моему твердому убеждению, этноса азербайджанцев не существует. Существуют азербайджанские тюрки, потомки тюрок-огузов, переселившихся из Средней Азии после битвы при Данданакане, близкие родичи, иранским и анатолийским тюркам/туркам, которых можно встретить на огромном пространстве от Таш Огуз до Болгарии.

Кроме азербайджанских тюрок на территории исторического Азербайдажана проживает огромное количество других народов и этнических групп: парси и ираноязычные таты Абшерона, Ширвана, Зенджана и Кермана; талыши, курды, лезгины, авары и пр. Все они азербайджанцы, то есть уроженцы этой страны и составляющие компоненты азербайджанской нации, если стать на точку зрения соответствующей школы.

Что же касается этого странного народа, который героически сопротивлялся ассирийским захватчикам, сельджукским злодеям и каджарским погромщикам... они родились в результате напряженных раздумий в головах сталинских соколят в 1936 году.

22

Илаха написал(а):
я сама азербайджанка и насколько я знаю низами гянджеви не был персом
он был азербайджанцем. но теперь мне со мой стало интересно так ли это?????

никто не ставит под сомнение тот факт, что Низами родился и жил в Азербайджане.
Он является классиком персидской литературы. Дело в том что уже с X века
проявляется значительное развитие литературы на персидском языке во многих
культурных научных центрах (городах) того времени. Низами прекрасно владел
арабским и персидским языками, у него было блестящее образование.
Поэтические формы, жанры, образы имеют непосредственное отношение к персидской
литературе. Он оказал огромное влияние не только азербайджанскую литературу
но и на всю литературу Ближнего Востока. После того, как низами написал
«Пятерицу» многие крупные поэты такие, как Амир Хосров Дехлеви, Джами, Навои,
Физули продолжили традицию это жанра. Писал Низами на фарси.
По приблизительным данным только на поэму «Лейли и Меджнун» было написано
более 20 подражаний на персидском языке, 29 подражаний на тюркских (в том числе
азербайджанском и узбекском), на курдском и других языках. И это все были прямые
подражания с сохранением названия и даже размером первоисточника.

отредактировал Бахман

23

"Низами — один из самых ярких гениев не только азербайджанского народа, но и всего человечества. Он — редчайший феномен, в котором сосредоточились все лучшие генетические качества — талант, ум, совесть, честь, прозорливость и ясновидение, искони присущие нашему народу..." (из ссылки)...

...тут из тьмы возник смутный силуэт Старого Циника, вот уж действительно великого азербайджанского мыслителя, Мирза Фатали Ахундзаде:

"Что же касается персидских поэтов, вроде Низами Гянджеви и Хагани Ширвани, то гениальные прозрения в их текстах до такой степени заслонены цветистым стилем, невозможным словоблудием и бесстыдной лестью сильным мира сего, что это значительно снижает ценность их произведений...." (цитирую по памяти).

"А Физули - не поэт, и все знают это" (тут уж он загнул...). :-(

Безбожник знал что говорил - еще бы, он же великолепно владел языками тюркским, арабским, персидским, французским и русским. Единственный человек (не считаю Кесреви Тебризи в Иране), который пытался возродить угасающую ближневосточную цивилизацию, опираясь на ее собственные силы. Наконец он понял, что это невозможно. После чего Мирза Фатали в буквальном смысле сорвался с цепи (как и Кесреви Тебризи). И стал от безысходности "выть на луну", как в свое время выл Фридрих Ницше, до которого в конце его жизни (вместе с подступающим безумием) стала доходить горькая истина, состоявшая в том, что из его современников не Сверхчеловеки выйдут, а мелкие нацики.

И они оправдали его ожидания. Излюбленные люди Востока тоже не подкачали. Все прогнозы Мирзы Фатали сбылись.

24

Мышление Низами Гянджеви было суперцивилизационным. Это мышление было очень слабо ассоциированно с этническим элементом. Про что только не писали поэты той поры: восхваления Аллаху Великому, пророку, лично падишаху Ахситану и его предку Шахрияру Ширваншаху; про причины написания своих многословных опусов; разного рода личные обиды и дрязги, сравнение благодетелей и врагов с благородными львами и плодоносящими тучами; а при обиде - с четвероногими серыми длинноухими и жалящими скорпионами (особливо хороший ходок по этой части был Хагани Ширвани...).

Вот только одно, самое заветное для этнических националистов двадцатого-начала двадцать первого века сведение в своих пухлых досье они частенько забывали упомянуть. Ну, не писал Низами Гянджеви: "...я перс, чистокровный перс и горжусь этим!". Какое досадное упущение для этнических националистов двадцатого-начала двадцать первого века. И - лакомый кусочек, открывающий простор для безудержных спекуляций.

25

Gilavar написал(а):

Вот только одно, самое заветное для этнических националистов двадцатого-начала двадцать первого века сведение в своих пухлых досье они частенько забывали упомянуть. Ну, не писал Низами Гянджеви: "...я перс, чистокровный перс и горжусь этим!". Какое досадное упущение для этнических националистов двадцатого-начала двадцать первого века. И - лакомый кусочек, открывающий простор для безудержных спекуляций.

А Низами ничего такого в принципе не мог сказать! Ведь ислам совершенно не признаёт национального начала, а только религиозное. Отсюда и возникает для литературоведов та проблема идентификации того или иного деятеля культуры мусульманского мира, жившего в средние века. Кем, например, по национальности был поэт Индии XIII века Амир Хосров Дехлеви? Свободно писал газели на персидском, при дворе делийских султанов свободно говорил на тюркском, в быту использовал хиндустани. Интересно, кем он себя ощущал? Потомком выходцев из Центральной Азии? Индийцем? Персом? Тесная привязка мусульманского поэта к определённой нации может иметь место лишь применительно к эпохе, когда в странах Среднего Востока в ходе вестернизации стала формироваться националистическая идеология, и творческие люди (как правило, уже секулярно мыслящие) перестали отождествлять себя только с уммой. Например иранский прозаик-классик 1 пол. XX века открыто заявлял: "Я - перс".

26

Сокровищница тайн.

Речь о превосходстве слова.

В час, как начал надзвездный свои начертанья калам,
С первой буквы о слове он начал рассказывать нам.

В час, как с тайны предвечной упали тумана покровы,
Стало первым явленьем — сиянье великого слова.

Слово в сердце проникло, к неведомой жизни спеша.
В глину вольное тело вмесить пожелала душа.

И небесный калам, золотые сплетая узоры,
Мудрым словом раскрыл мировому познанию взоры.

Если б не было слова, то кто бы о мире сказал?
Слов поток развернулся; всезнающий, не был он мал.

Слово страсти — душа. Мы — лишь только дыхание слова.
Мы приходим к нему под сияньем всезвездного крова.

Нити связанных мыслей, ночную развеявших мглу,
Много слов привязали к стремительной птицы крылу.

В том саду, над которым предвечные звезды повисли,
Что острее, чем слово толкующих тонкие мысли?

Ведай: слово — начало и ведай, что слово — конец.
Многомудрое слово всегда почитает мудрец.

Венценосцы его венценосцем всевластным назвали.
Мудрецы же его доказательством ясным назвали.

И порою оно величавость дает знаменам.
И порою его прихотливый рисует калам.

Но яснее знамен оно часто вещает победы,
И калама властней вражьим странам несет оно беды.

И хоть светлое слово не явит благой красоты
Почитателям праха, чьи праздные мысли пусты, —

Мы лишь в слове живем. Нас объемлет великое слово.
В нем бесследно сгореть наше сердце всечастно готово.

Те, что были, как лед, засветили им пламенник свой,
А горящие души его усладились водой.

И оно всех селений отраднее в этом селенье,
И древней, чем лазурь, и, как небо, забыло о тленье.

С цветом выси подлунной и шири не сходно оно,
С языками, что слышатся в мире, не сходно оно.

Там, где слово свой стяг поднимает велением бога,
Там несчетны слова, языков там несчитанных много.

Коль не слово сучило бы нити души, то ответь,
Как могла бы душа этой мысли распутывать сеть?

Весь предел естества захватили при помощи слова.
Письмена шариата скрепили при помощи слова.

Наше слово имел вместе с золотом некий рудник.
Пред менялою слова он с этой добычей возник.

«Что ценней, — он спросил, — это ль золото, это ли слово?»
Тот сказал: «Это слово». — «Да, слово!» — промолвил он снова.

Все дороги — до слова. Весь путь неземной для него.
Кто все в мире найдет? Только слово достигнет всего.

Слов чекань серебро. Деньги — прах. Это ведаем все мы.
Лишь газель в тороках у блестящего слова — дирхемы.

Лишь оно на престол столько ясных представило прав.
И держава его всех земных полновластней держав.

Все о слове сказать паше сердце еще не готово.
Размышлений о слове вместить не сумело бы слово.

Пусть же славится слово, пока существует оно!
Пусть же всем, Низами, на тебя указует оно!

© перевод К. Липскерова

27

Сокровищница тайн.

Превосходство речи, нанизанной должным порядке,
   перед речью, подобной рассыпанным жемчугам.

Если россыпи слов, что размерной не тешат игрой
Те, что чтут жемчуга, жемчугами считают порой,

Тонких мыслей знаток должен знать, что усладою верной
Будет тонкая мысль, если взвешенной будет и мерной.

Те, что ведают рифмы, высоко влекущие речь,
Жемчуга двух миров могут к речи певучей привлечь.

Двух сокровищниц ключ, — достижений великих основа,
Есть язык искушенных, умеющих взвешивать слово.

Тот, кто меру измыслил к напевам влекущую речь,
Предназначил искусным блаженство дающую речь.

Все певцы — соловьи голубого престола, и с ними
Кто сравнится, скажи? Нет, они не сравнимы с другими.

Трепеща в полыханье огня размышлений, они
Сонму духов крылатых становятся часто сродни.

Стихотворные речи — возвышенной тайны завеса —
Тень речений пророческих. Вникни! Полны они веса.

В том великом пространстве, где веет дыханье творца,
Светлый путь для пророка, а далее — он для певца.

Есть два друга у Друга, чья светлая сущность едина.
Все слова — скорлупа, а слова этих двух — сердцевина.

Каждый плод с их стола — ты приникнуть к нему поспеши
Он не только лишь слово, он свет вдохновенной души.

Это слово — душа. Клювом глины ее исторгали.
Мысли кажет оно. Зубы сердца его разжевали. 

Ключ речений искусных не стал ли водою простой?
От певцов, что за хлеб разражаются речью пустой?

Но тому, для кого существует певучее слово,
Дан прекрасный дворец. Он приюта роскошней земного.

И к коленам своим наклоняющий голову — строг.
Не кладет головы он на каждый приветный порог.

Жарким сердцем горя, на колена чело он положит, 
И два мира руками зажать он, как поясом, сможет.

Если он, размышляя, к коленам склоняет лицо,
Он в раздумье горячем собой образует кольцо.

И, свиваясь кольцом, в бездну вод повергает он душу,
И затем, трепеща, вновь ее он выносит на сушу.

То в кольце созерцанья горит он, спешит он, — и вот
Он вдевает кольцо даже в ухо твое, небосвод!

То в ларец бирюзовый — уменья его и не взвесить! —
Только шарик вложив, из него достает он их десять.

Если конь его мчится и взлета страшна высота,
Его дух, замирая, его лобызает уста.

Чтоб достичь рудника, где свои добывает он лалы,
Семь небес он пробьет, совершая свой путь небывалый.

Как согласных детей, он слова собирает, — и рад
Их к отцу привести. Их отец — им излюбленный лад.

Свод небесный идет, изгибаясь, к нему в услуженье;
Тяжкой службы тогда незнакомо певцу униженье.

И становится благом напев его дышащих слов,
И любовью становится множества он языков.

Тот, кто образ рождает и мчится за образом новым,
Будет вечно прельщаться его вдохновляющим словом.

Пусть его Муштари чародейств поэтических чтут.
Он подобен Зухре. Им повержен крылатый Харут.

Если речи поклажа для дерзостных станет добычей,
Речь унизят они; это всадников низких обычай.

Их набеги готовы мой разум разгневанный сжечь!
Украшатели речи лишают достоинства речь.

Сердца плод, что за душу певец предлагает победный, —
Разве это вода, что за пищу вручает нам бедный?

Уничтожь, небосвод, этот ряд нам ненужных узлов,
Препоясавших пояс! Щадить ли метателей слов?

Ты мизинцем ноги развязать каждый узел во власти.
Наши руки бессильны. Избавь нас от этой напасти!

Те, что ждут серебра, а за золото на смерть пойдут, —
Лишь одно серебро, а не золото людям несут.

Кто за деньги отдаст то, что светит светлее, чем пламень,
За сияющий жемчуг получит лишь тягостный камень.

Что еще о «премудрых»? Ну, что мне промолвить о них?
Хоть восходят высоко, они ведь пониже других.

Тот, носивший парчу, тот, кто шаху казался любезным,
Все же в час неизбежный куском подавился железным.

Тот, кто был серебром, тот, кто к золоту ртутью не льнул,
От железа Санджара — ведь он — серебро! — ускользнул.

Речью созданный мед отдавать за бесценок не надо,
Не приманивай мошек. Для них ли вся эта услада!

Не проси. Ведь за верность без просьбы получишь дары.
Для молитвы в стихах нужно должной дождаться поры.

До поры, как Закон не почтит тебя благостным светом,
Не венчайся ты с песней. Смотри же, запомни об этом!

Возведет тебя песня на лотос предельных высот,
И над царствами мысли высоко тебя вознесет.

Коль закон осенит твою песню высокою сенью,
В небесах Близнецы не твоей ли оденутся тенью?

Будет имя твое возвеличено. Ведает мир,
Что «владеющий ладом в эмирстве речений — эмир».

Небосводу не надо к тебе наклоняться. В угоду
Светлым звездам твой стих будет блеском сродни небосводу.

С головою поникшей ты будь, как подобье свечи.
Днем холодный всегда, пламенеющим будь ты в ночи.

Если мысль разгорится в движенье и жарком и верном,
Станет ход колеса, как движение неба, размерным.

Без поспешности жаркой свою облюбовывай речь,
Чтобы к выбору речи высокое небо привлечь.

Если в выборе медлишь и ждешь ты мучительно знанья,
Лучший лад обретешь ты: дадутся тебе указанья.

Каждый жемчуг на шею ты не надевай, погоди!
Лучший жемчуг, быть может, в своей ты отыщешь груди.

Взвивший знамя подобное — шар у дневного светила
Отобрал, — и луна, с ним играя, свой мяч упустила.

Хоть дыханье его не горело, не мчалось оно,
То, что создано им, все ж дыханьем горящим полно.

В вихре мыслей горя, он похитил — об этом ты ведай —
Все созвездья, хоть сам пристыжѐн будет этой победой.

Из крыла Гавриила коня он себе сотворил,
И перо-опахало вручил ему сам Исрафил.

Пусть посевов твоих злой урон от нашествия минет!
Пусть конца этой нити никто у тебя не отнимет!

Ведь с инжиром поднос стал ненужным для нас потому,
Что все птицы из сада мгновенно слетелись к нему.

Прямо в цель попадать мне стрелою певучей привычно.
На меня посмотрите. Творенье мое — необычно.

Мною келья стихам, как основа их мысли, дана.
Дал я песне раздумье. Приемных не знает она.

И дервиш и отшельник — мои не прельстительны ль чары?
Устремились ко мне. Не нужны им хырка и зуннары.

Я — закрытая роза: она в ожиданье, что вот
На ее лепестки ветерок благодатный дохнет.

Если речи моей развернется певучая сила —
То молва обо мне станет громче трубы Исрафила.

Все, что есть, все, что было, мои услыхавши слова,
Затрепещет в смятенье от властного их волшебства.

Я искусством своим удивлю и смущу чародея,
Обману я крылатых, колдующим словом владея.

Мне Гянджа — Вавилон, тот, которым погублен Харут.
Светлый дух мой — Зухра, та, чьи струны в лазури поют.

А Зухра есть Весы, потому то мне взвешивать надо
Речь духовную. В этом от всех заблуждений ограда.

В чародействе дозволенном пью я рассветов багрец,
Вижу свиток Харута. Я новый Харута писец.

Я творю, Низами, и своих я волшебств не нарушу.
Чародейством своим в песнопевца влагаю я душу.

© перевод К. Липскерова