Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тюркская поэзия

Сообщений 21 страница 34 из 34

21

Рафаэль Мустафин

Засекреченные страницы

Не верь, дорогая…
Коль обо мне тебе весть принесут,
Скажут: «Изменник он! Родину предал», –
Не верь, дорогая! Слово такое
Не скажут друзья, если любят меня.
Я взял автомат и пошёл воевать
В бой за тебя и за Родину-мать.
Тебе изменить? И отчизне своей?
Да что же останется в жизни моей?

Муса ДЖАЛИЛЬ. Не верь. 1943.
Перевод И. Френкеля

Роясь в закрытых некогда архивах, встречаясь с участниками Великой Отечественной войны, совершая поездки по местам, связанным с подвигом Джалиля, я многократно убеждался: в судьбе поэта явно участвовали две силы – чёрная и белая. С одной стороны, неверие, подозрительность, страх за собственную шкуру, а то и элементарная мелкая зависть. С другой – готовность помочь, вера в победу добра и справедливости, иной раз – полное самопожертвование.

Бывший военнопленный Габбас Шарипов вынес из тюрьмы первую Моабитскую тетрадь Мусы Джалиля. И поплатился за это десятью годами заключения в бериевских лагерях.
Другой наш соотечественник, Нигмат Терегулов, специально приехал из Уфы в Казань, чтобы передать эту тетрадку в Союз писателей Татарстана. Был арестован, получил срок и погиб в тех же лагерях.
Бельгийский патриот Андре Тиммерманс с немалым риском для себя вынес из Моабитской тюрьмы вторую тетрадь поэта. После войны он долго болел, лежал в больнице. Но попросил друга передать эту тетрадку в советское консульство в Брюсселе. По его словам, он тогда даже не знал, выживет ли. Но счёл своим человеческим долгом выполнить последнюю волю поэта.

Бывшего военнопленного из киргизского города Ош Рушата Хисамутдинова, также арестованного после войны, не раз допрашивали в подвалах Чёрного озера (там находится казанский КГБ - Элион.). Расспрашивали и о Джалиле. И каждый раз он отвечал, что Джалиль – поэт-патриот, член подпольной антифашистской группы. И умер – как герой. Его прерывали, не давали договорить, били, орали на него, что Джалиль – предатель, изменник Родины. А он повторял своё и следил, чтобы в протокол заносили его показания без искажений…

Немалую роль в реабилитации Мусы Джалиля сыграл и его друг, писатель Гази Кашшаф. Когда на поэта упала чёрная тень подозрения, он не сидел сложа руки. Но об этом – чуть дальше.
Вот эта то скрытая, то явная борьба чёрного с белым наглядно прослеживается и в тех фактах, которые всплыли наружу совсем недавно.

Известный татарский историк, профессор Булат Султанбеков, роясь в архивах партийных органов середины 50-х годов, наткнулся на весьма любопытный документ. Это было письмо-кляуза одного майора КГБ (тогда ещё МГБ), уволенного по сокращению штатов. После смерти Сталина и расстрела Берии в связи с перетряхиванием «компетентных» органов сокращение коснулось многих. Недовольный этим обстоятельством, отставной майор обратился с жалобой в самую высшую инстанцию – ЦК КПСС.

Жалобщик занимался в основном самореабилитацией и сведением счётов со своими начальниками. Среди прочих доводов был в его письме и такой: мол, руководители органов госбезопасности не придали должного значения материалам о поэте-герое Мусе Джалиле, поступившим к ним ещё в первые послевоенные годы.
Он имел в виду тетрадки с моабитскими стихами Мусы Джалиля, переданными в МГБ ТАССР в 1946 и 1947 годах, а также многочисленные показания свидетелей, бывших военнопленных.

В течение почти всего 1955 года шло тщательное разбирательство этой жалобы. В ответ на запрос из ЦК КПСС заместитель председателя МГБ ТАССР Кузнецов довольно полно излагает историю, связанную вначале с обвинением, а потом реабилитацией Мусы Джалиля.

Выяснилось, что ещё в феврале 1946 года бывший военнопленный Я. Шамбазов дал показания, что Муса Джалиль остался жив и скрывается на нелегальном положении где-то в Западной Германии. На основании этого показания четвёртый отдел МГБ СССР 18 ноября 1946 года завёл разыскное дело на Залилова Мусу Мустафовича (Мусу Джалиля). Он обвинялся в измене Родине, пособничестве врагу и других смертных грехах. К розыску «опасного преступника» была подключена широко разветвлённая агентурная сеть.

Много позднее, когда открылся доступ в архивы КГБ, я выяснил, что одновременно с этим свидетельством, а порою и намного раньше свидетельские показания прямо противоположного характера дали такие бывшие военнопленные, как Рушат Хисамутдинов, Назиф Надеев, Фатыхов, Гилязеев, и др. Все они в один голос утверждали, что Джалиль вёл в Германии подпольную работу, агитировал за переход созданных немцами так называемых восточных легионов на сторону Красной армии, был арестован фашистами и казнён.
Но «компетентные органы», озабоченные поиском «врагов народа», не придали этим показаниям никакого значения. А вот за явную клевету ухватились двумя руками. Я говорю «клевету», потому что не только ознакомился с показаниями этого Шамбазова, но и встретился с ним лично. В конце 70-х – начале 80-х годов он был ещё жив, жил в посёлке Саки в Крыму.

Выяснилось, что Явдат (так по паспорту) Шамбазов действительно был знаком с Мусой Джалилем, несколько раз встречался с поэтом в Берлине и лагере Едлино в Польше, где располагались части татарского легиона. В конце войны он работал батраком в имении одного немецкого бауэра. О Джалиле судил только по доходившим до него противоречивым слухам. Уверяет, что прошёл слух, будто Муса жив и бежал на Запад. По его словам, он и в показаниях своих не раз повторял, что это был именно слух, причём были и другие, противоположные вести. Но этого оказалось достаточно, чтобы завести дело об «измене Родине».

Впрочем, чекистов в какой-то мере можно понять. Все, кто видел Джалиля в Германии, в один голос заявляли, что он одно время находился на свободе. Разгуливал по Берлину в гражданском костюме, без всякого конвоя. Встречался с татарскими эмигрантами и руководителями комитета «Идель-Урал». Одно время даже жил в доме главы татарского комитета Шафи Алмаса, которого немцы прочили в «президенты» будущего «независимого» государства Идель-Урал. Отсюда делался вывод, что он верой и правдой служил немцам. О подпольной же деятельности поэта знали немногие…

Становится понятным, почему вдову поэта Амину Джалиль регулярно вызывали на Лубянку, заставляли вечера напролёт стоять в коридоре. А у неё дома оставалась пятилетняя Чулпан – одна, в холодной полутёмной комнате с нетопленой печью. По словам А. Джалиль, у неё допытывались: нет ли каких-нибудь вестей от мужа? Кто к ним приходил и зачем? О чём говорили? Если она забывала о чём-то сказать, её поправляли и строго предупреждали. Из этого она сделала вывод, что за их домом установлена слежка.

Между тем разыскное дело Джалиля продолжало своё медленное, но неуклонное движение по инстанциям. 5 апреля 1947 года имена татарских писателей Мусы Джалиля и Абдуллы Алиша были включены четвёртым управлением МГБ СССР в список особо опасных преступников, подозреваемых по целому ряду политических статей. Список этот разослали по всей агентурной сети, в том числе и за рубежом.

Судя по документу, обнаруженному Б. Султанбековым, чекисты Татарии искали «преступников» сами и регулярно запрашивали Центр о ходе расследования. Так, 7 сентября 1948 года в ответ на запрос из Казани пришло сообщение Центра, что «Залилов в 1945 году ушёл в Западную зону Германии». При этом ссылка делалась на данные старшего уполномоченного МГБ по Германии.

В те же годы своё параллельное расследование проводил и друг поэта, критик и литературовед Гази Кашшаф. Тот самый, которому в одном из последних писем с фронта Джалиль завещал сбор и публикацию всего своего литературного наследия. Г. Кашшаф встречался с бывшими военнопленными, записывал их показания и скреплял их личной подписью. Все свидетели были единодушны в одном: поэт вёл подпольную работу против немцев, позднее был арестован и казнён в берлинской тюрьме.

Когда таких показаний набралась целая папка, Г. Кашшаф обратился к тогдашнему первому секретарю Татарского обкома КПСС З. Муратову с просьбой лично разобраться с делом М. Джалиля и его товарищей. З. Муратов, ознакомившись с материалами, поддержал ходатайство Г. Кашшафа и передал папку в МГБ. Дело кончилось тем, что Г. Кашшафа вызвали на Чёрное озеро и сделали строгое внушение. Кто, мол, дал вам право подменять компетентные органы? (Об этом мне по большому секрету рассказывал сам Г. Кашшаф.)
И всё же его отчаянная попытка не пропала даром. На Чёрном озере тоже не дураки сидели. Понимали, что на Мусу Джалиля возвели напраслину. Но по законам служебной иерархии они не могли и шагу сделать без разрешения Центра.

Дело в том, что в органы безопасности поступали сведения о героическом подвиге поэта и по их собственным каналам.
Так, резидент советской разведки в Италии Н.М. Горшков, по его словам, ещё в ходе войны получил сведения о том, что в Берлине действует подпольная организация, во главе которой стоит татарский поэт Муса Джалиль. Н.М. Горшков – казанец, выпускник КАИ, поэтому он знал о поэте ещё до войны, читал его произведения. На свой страх и риск резидент послал своего человека через линию фронта, чтобы связаться с подпольщиками и дать им необходимые инструкции. Но подпольщиков к этому времени уже арестовали.

В январе 1946 года в руки Н.М. Горшкова попала третья Моабитская тетрадь, которую принёс в советское посольство в Риме турецкий подданный, этнический татарин Казим Миршан. Посольство переслало тетрадку в Москву, где её передали в «компетентные органы». Здесь следы третьей тетради затерялись. Она до сих пор не найдена.

Таким образом, в органы поступала самая противоречивая информация. Именно этим и объясняются непонятные на первый взгляд шарахания из крайности в крайность при оценке личности М. Джалиля. Амина-ханум рассказывает, что её то принимали подчёркнуто уважительно, как жену погибшего поэта-фронтовика, то буквально выгоняли из Союза писателей, как жену изменника Родины. То собирались издавать книги М. Джалиля, то выбрасывали имя автора либретто из афиш оперы «Алтынчеч». А когда по радио передавали песни на его стихи, диктор объявлял: «Слова народные…»

Примерно то же самое происходило и с другом поэта, композитором Назибом Жигановым. То ему позволяли развернуть работу по подготовке оперы «Поэт», прототипом главного героя которой был Муса Джалиль, то запрещали постановку вполне готового спектакля.
Вот в такой противоречивой обстановке группа писателей Татарии вновь обратилась к секретарю обкома З. Муратову. А он, в свою очередь, передал их запрос в Комитет государственной безопасности. И не просто передал, а убедительно просил разобраться наконец в непростом деле. А с партийными органами в то время считались.

И тогда за это дело взялся один из руководителей МГБ республики генерал Д. Токарев. Лично ознакомившись с делом Джалиля, он признал правоту татарских писателей и в мае 1949 года послал новый запрос в Москву. В нём он выражает сомнение в данных резидента МГБ по Германии и сообщает, что в Казани накопилось много материала противоположного характера. Другими словами, с подачи З. Муратова он прямо хлопочет о реабилитации Мусы Джалиля и его боевых товарищей.
Именно он, генерал Д. Токарев, добился полной реабилитации М. Джалиля. Правда, не сразу. Ответ из Москвы был кратким и категоричным: «Уход Джалиля на Запад подтверждён, и разыскное дело остаётся в работе». (Цитирую по докладной записке Кузнецова.)

Судя по всему, генерал Д. Токарев не успокоился на этом и послал в Москву копии свидетельских показаний о гибели Джалиля. Тем более что с такой просьбой к нему вновь обратился З. Муратов. Центр долго молчит. Наконец, из Центра приходит ответ, суть которого выражена в словах: «В связи с гибелью разыскиваемого в 1944 году оперативное разыскное дело на него прекращено». Почти сразу же, в начале августа 1952 года, Д. Токарев пишет докладную на имя З. Муратова, в которой извещает, что никаких претензий, сомнений или подозрений к М. Джалилю у органов нет.
А ведь тогда ещё жив был «великий вождь и учитель» И.В. Сталин, а  Л.П. Берия по-прежнему курировал органы безопасности (хотя министром госбезопасности был новый человек – С. Игнатьев). Это была практическая реабилитация М. Джалиля, А. Алиша и других подпольщиков. Таковы факты, подробно изложенные в докладной записке на имя ЦК КПСС.

И всё же… Внешних препятствий уже не было. Но оставалась инерция, успевшая набрать немалые обороты. Оставался провинциальный страх многократно пуганой вороны: как бы чего не вышло? Поэтому до самой смерти Сталина имя Джалиля в Татарстане по-прежнему оставалось под запретом.
Первой нарушила заговор молчания «Литературная газета», опубликовавшая 25 апреля 1953 года первую подборку моабитских стихов М. Джалиля.
Об истории этой публикации Константин Симонов рассказывал мне при личной встрече в середине 70-х годов прошлого века. По его словам, подстрочники стихов М. Джалиля он увидел в конце 40-х годов. Заинтересовавшись, он ознакомился со сложной, противоречивой и полной драматизма судьбой поэта. К. Симонов знал, конечно, и о подозрениях органов, и о грязных сплетнях вокруг имени Джалиля. Но полагал, что сами стихи лучше всяких доводов отметают эти подозрения. «В жизни можно солгать, в песнях – никогда».
Было решено опубликовать подборку моабитских стихов М. Джалиля в журнале «Новый мир», главным редактором которого был сам К. Симонов. Переводы по подстрочникам сделал поэт-переводчик Илья Френкель. Переводы К. Симонову понравились – они до сих пор публикуются в сборниках М. Джалиля.
К. Симонов написал небольшое предисловие, подготовил подборку к печати. Но в самый последний момент главлит снял её. К. Симонов, по его словам, лично обращался в МГБ, но безуспешно.

После смерти Сталина К. Симонов, работавший к тому времени главным редактором «Литературной газеты», решил повторить попытку. Предварительно, конечно, проконсультировался с «компетентными органами» и узнал, что все подозрения с Джалиля сняты. Вот так эта подборка и увидела свет.

По словам А. Джалиль, в ночь на 24 апреля 1953 года ей приснился вещий сон: Муса весь в белом, улыбающийся, весёлый, с караваем белого хлеба в руках. А белый хлеб по татарскому поверью означает благую весть. До этого он ей тоже часто снился, но всегда в чёрном, мрачный, подавленный. Она рассказала об этом сне дочери Чулпан и весь день ходила с предчувствием какой-то радостной вести. А под вечер ей позвонили из «Литературной газеты»: «Читайте завтрашний номер, публикуем материал о Джалиле и его стихи».Наутро они с Чулпан обежали все газетные киоски, накупили кипу газет. Читали, радовались. И плакали, плакали.

С этого и началось триумфальное возвращение творчества Мусы Джалиля.
Правда, предстояло ещё немало сделать, чтобы прояснить судьбу поэта, выяснить детали деятельности подпольной организации, окончательно снять с джалиловцев клеймо предателей. Но это уже отдельная тема.

*****

22

Алиага Вахид

Родился в г. Баку. Начальное  образование получил в медресе. Последний представитель классической поэтической школы Мухамммеда Физули. Сумел критически переосмыслить его наследие, вдохнув новую жизнь в классический любовный жанр газелей.

Его стихи - одни из самых частых в репертуаре ханенде - исполнителей мугама.

Я готов хоть на казнь за свое божество,
Легче мне умереть, чем не видеть его.

Мой цветок с полуслова меня разберет,
И поэтому он мне дороже всего.

Ты одна дашь мне силы мученье стерпеть.
Я с тобою - и сердце мое не мертво.

Если буду с тобой хоть минуту вдвоем,
Не хочу ничего, не боюсь никого..

Не живу без тебя, не дышу без тебя, -
Поскорее мне снадобья дай своего!

Если грусть ненароком на душу найдет,
Погляжу - и охватит меня торжество.

О, Вахид, ты по-прежнему пьян от любви, -
Может быть, все несчастья твои оттого.

...

Помнишь, как зашли мы к вам однажды,
Как потом остались там однажды?

До утра болтали и шутили,
Ссорились - какой был гам однажды!

Помнишь наши ласки, наше счастье, -
Как бродили по лугам однажды...

Долго мы среди цветов плутали,
Баловались - стыд и срам! - однажды.

Нас в одно спаяла страсть и нежность, -
Кто ж разбил нас пополам однажды?

Оба мы остыли, охладели, -
Как ни горько, буду прям однажды.

Прошлое, Вахид, не возвратится,
Выйдешь к утренним лучам однажды.

© Перевод В. Портнова

23

МОЛЛА-ПАНАХ ВАГИФ (1717-1797)

Судьба его необычна - выходец из крестьянской семьи, служивший учителем, - он достиг должности главного визиря Карабахского ханства (благодаря стихам и образованности - хан Ибрагим-Халил, ценитель поэзии, прочитав его стихи, призвал поэта ко двору) и прославился разумными политическими действиями, но был убит в 1797 г. в междоусобице. 

Один из излюбленных поэтических жанров Вагифа - гошма - имеет истоки в тюркском фольклоре Азербайджана. Своим поэтическим творчеством Вагиф открыл новую страницу в азербайджанской поэзии, приблизив ее к народному, разговорному языку. Его лирика жизнерадостна  написана  простым тюркским языком. Поэт не злоупотребляет арабо-персидскими выражениями, "трехэтажными" философскими шарадами и туманными иносказаниями, типичными для средневековой поэзии мусульманского Востока. Согласно Вагифу, высшая награда человеку в этом мире - любовь земная, почти языческая. Велики заслуги Вагифа перед азербайджанским тюркским языком.  Современный литературный язык Азербайджана и современная (не средневековая!) азербайджанская литература берут начало с творчества  Молла-Панаха Вагифа.

Г О Ш М Ы

ЖЕНЩИНА, ЧТО СЕРДЦЕМ ХОРОША

Женщина, что сердцем хороша, -
Век пройдет, - она бледней не станет.
Если, словно лал, светла душа,
От невзгод она темней не станет.

Благородной красота верна,
Стройная - не сгорбится она.
Если добротой одарена,
Не изменит, холодней не станет.

Кровь ее девически чиста,
Ярче свежих роз ее уста.
Стрел острей ресницы... Лет до ста
Ранящая сталь слабей не станет.

Страшно ль совершенной жить сто лет!
Пусть уже в движеньях силы нет,
Но в глазах горит все тот же свет.
Обаянье меньше в ней не станет.

Истинное счастье - не забудь -
В той, что знает страсти скорбный путь:
К девушкам, Вагиф, не надо льнуть,
А не то спокойных дней не станет.

© Перевод В. Державина

***

НЕ МОГУ ТЕБЕ ПОВЕРИТЬ...

Не могу тебе поверить,
если б даже захотела, -
На обманщика такого
больше я не посмотрю!
Тосковать тебя заставлю
по моим ресницам-стрелам,
На тебя, мой чернобровый,
больше я не посмотрю!

Легкомысленно и стыдно
увлекаться первой встречной.
И мечтою к ней стремиться,
обо всем забыв беспечно.
Ты одну любить обязан
целомудренно и вечно...
На тебя, даю в том слово,
больше я не посмотрю!

Я назло под покрывалом
лик свой нежный скоро спрячу.
Эти родинки и кудри
навсегда от взора спрячу.
Яркий рот, с бутоном схожий,
я, вздохнув с укором, спрячу.
Будешь звать, страдая, снова.
Больше я не посмотрю.

Потеряв мое доверье -
заслужить его не сможешь.
Ты, как ветер, переменчив
и со мной дружить не сможешь.
Ты клянешься мне напрасно,
что влюблен, что жить не можешь, -
Буду я с тобой сурова -
больше и не посмотрю!

Говорили про Вагифа -
обо всем он судит здраво, -
Знает он, любовь не шутка
и не праздная забава.
Я считала - вы похожи!
Я ошиблась, боже правый!
На коварного и злого
больше я не посмотрю!

© Перевод Т. Стрешневой

***

ЧУЖИМЫ ДРУГ-ДРУГУ МЫ СТАЛИ ДАВНО

Чужими друг - другу мы стали давно
При встрече мы слов не нашли и расстались
Нам в тайне терпеть нашу боль суждено
Друг к другу на миг подошли и расстались.

Чужие, от встреч мы не ждем ничего
Давно не кружусь в круг лица твоего
Мы шли на огонь не достигнув его
Одежды лишь край подожгли и расстались.

Мы пробыли только мгновенье вдвоем
Не дрогнув, не вспыхнув любовным огнем
Сердец не согрев мы в упорстве своем
Обиды простить не смогли и расстались.

Прервали мы дружбу терзанья терпя
Не выдали горя сердцами скрепя,
Так птицу души отпугнув от себя
В молчанье глаза отвели и расстались.

Любовь обернулась Вагифу во зло
Напрасны старанья все прахом пошло
Сойдясь не открыли как нам тяжело
Век жить друг от друга вдали и расстались.

© Перевод Т. Стрешневой

***

ГОЛОВОЙ К ГРУДИ ПРИЖАТЬСЯ...

Головой к груди прижаться и на миг познать забвенье
Любоваться легкой прядкой, что легла на щеки тенью,
Взять за тонкое запястье, где звенят запястий звенья,
И, обнявшись, на балконе вместе быть весь день весенний,
В поцелуе исступленном замерев в оцепененье.
Осмелев, с лица любимой сбросив шелк золототканый,
Развязать расшитый пояс туго стянутого стана,
С губ сорвать намек запретный, рот ее увидеть рдяный,
Чтоб она ко мне приникла обнаженной и желанной,
Только жемчуг ей оставить в волосах для украшенья.
Провести рукой по косам, перевитым жемчугами,
Пряно пахнущим нарциссом и цветущими лугами,
Любоваться юной грудью обнаженными сосками
И познать, целуя страстно, мед и горечь, лед и пламя,
Обо всем забыть на свете в это дивное мгновенье.
Никогда не насыщаясь, любоваться ею снова.
Безрассудно подчиняясь силе чувства молодого,
Просыпаться освеженным, к пиру новому готовым,
И, прижавшись, упиваться звонким смехом родниковым.
И рассказывать друг другу все, что было в сновиденье.
Чтобы нас никто не слышал, клясться в чувстве неизменном.
Обещать любовь до гроба, все сокровища вселенной.
И глаза и щеки милой целовать попеременно…
А потом расстаться с нею, будто вырваться из плена,
И, Вагифу уподобясь, о другой мечтать в томленье.

© Перевод Т. Стрешневой

Отредактировано Faridbey (2008-10-26 23:19:48)

24

Faridbey написал(а):

ГОЛОВОЙ К ГРУДИ ПРИЖАТЬСЯ...

Действительно, в этом стихотворении есть какая-то языческая витальная энергия.

25

Это знаменитое стихотворение. Его часто цитируют в укор Вагифу - мол, несерьезный он был человек. Однако стих незаурядный, и перевод Стрешневой хорош.  А "Не могу тебе поверить..." - насколько тонкий женский психологический портрет.

Отредактировано Faridbey (2008-10-28 13:16:05)

26

Согласен. Вы можете выложить тюркский вариант этого стихотворения?

27

Абульнаджм Манучехри (умер в 1041 году) – придворный поэт Махмуда Газневи.
Знатоки арабской и персидской литературы полагают, что Манучехри писал
в стиле великого арабского поэта аль-Мутанабби (915–965гг.)

Обитатель шатра, время вьючить шатер –
Ведь глава каравана скатал свой ковер,

Загремел барабан, и верблюды встают,
И погонщики гасят ненужный костер.

Близко время молитвы, и солнце с луной
На одной высоте замечает мой взор.

Но восходит луна, солнце клонится вниз,
За грядой вавилонских скрывается гор.

И расходятся чаши весов золотых,
Разрешается света и сумрака спор.

Я не знал, о моя серебристая ель,
Что так скоро померкнет небесный простор.

Солнце путь не прервет в голубой высоте,
Но нежданно прервать мы должны разговор.

О красавица, движется время хитрец,
Всем влюбленным желаниям наперекор,

И рожденная ныне разлуки тоска
Зрела в чреве судьбы с незапамятных пор.

Увидала любимая горе мое,
И ресницы надели жемчужный убор,

И ко мне подошла, припадая к земле, –
Словно к раненой птице я руки простер.

Обвились ее руки вкруг шеи моей,
И со щек ее нежных я слезы отер.

Мне сказала: «О злой угнетатель, клянусь,
Ты как недруг в жестоких решениях скор!

Верю я, что придут караваны назад,
Но вернешься ли ты, сердце выкравший вор?

Ты во всем заслужил от меня похвалу,
Но в любви заслужил ты лишь горький укор!»

© Перевод И. Гуровой

28

Абульнаджм Манучехри

Твоя золотая душа дрожит над твоей головой,
Душою питаем мы плоть, ты плоть поглощаешь душой,

И с каждым мгновеньем на часть твоя уменьшается плоть,
Как будто бы тело душа все время сливает с собой.

Коль ты не звезда, то зачем лишь ночью являешься ты?
А если не любишь, зачем роняешь слезу за слезой?

Хоть ты – золотая звезда, из воска твои небеса,
Хоть бьешься в тенётах любви, подсвечник – возлюбленный твой.

Твое одеянье – в тебе, но всех одевает оно.
Покровы скрывают тела, но ты остаешься нагой.

Когда умираешь, скорбя, тебя оживляет огонь,
И голову рубят тебе, чтоб ты не угасла больной.

Ты – идол, ты – идола жрец, влюбленные – он и она.
Смеешься и слезы ты льешь. О, в чем твоя тайна, открой!

Безглазая, слезы ты льешь, смеешься, лишенная рта,
Весной не всегда ты цветешь и вянешь не только зимой.

Со мною ты сходна во всем, во всем я подобен тебе.
Враги мы с тобою себе, веселье мы любим с тобой.

Мы оба сжигаем себя, чтоб счастливы были друзья,
Себе мы приносим печаль, а им мы приносим покой.

Мы оба в слезах и желты, мы оба одни и горим,
Мы оба сгораем дотла, измучены общей бедой.

И скрытое в сердце моем блестит на твоей голове,
И блеск на твоей голове горит в моем сердце звездой.

И слезы мои, как листва, что осенью сбросил жасмин,
Как золото, слезы твои струятся на круг золотой.

Ты знаешь все тайны мои, подруга бессонных ночей,
И в горести, общей для нас, я – твой утешитель, ты – мой.

Лицо твое – как шамбалид, расцветший на ранней заре,
Лицо мое – как шамбалид, увядший вечерней порой.

В обычае – спать по ночам, но так я тебя полюбил,
Что ночь провожу я без сна и в сон погружаюсь с зарей.

За то, что с тобой разлучен, на солнце я гневаюсь днем,
Соблазнам сдаюсь по ночам, – ты этому также виной.

Друзей я своих испытал, и знатных и самых простых:
Не верен из них ни один и полон коварства любой.

При свете дрожащем твоем тебе я читаю диван,
С любовью читаю, пока рассвет не придет голубой.

Его начертала рука затмившего всех Унсури,
Чье сердце и вера тверды и славны своей чистотой.

Стихи и природа его в своем совершенстве просты,
Природа его и стихи приятной полны красотой.

Слова, что роняет мудрец, нам райские блага дарят,
И «клад, что ветра принесли» за них был бы низкой ценой.

Читаешь касыды его – и сладостью полнится рот,
А бейты его – как жасмин, весенней одетый листвой.

***

*Твоя золотая душа дрожит над твоей головой, - здесь говарится о свече.

**…и «клад, что ветра принесли»… – Как рассказывается в исторических сочинениях,
во время морского сражения ветер пригнал к иранцам казну византийского флота.
Отсюда это выражение. Означает нечто легко доставшееся.

© Перевод И. Гуровой

отредактировал Бахман

29

Iu.M. написал(а):

Согласен. Вы можете выложить тюркский вариант этого стихотворения?

Тюркские азербайджанские варианты всех стихов с переводом:

Bir gözəl ki, şirin ola binadan

Bir gözəl ki, şirin ola binadan,
Yüz il getsə onun dadı əksilməz.
Təzəliyi, köhnəliyi bir olur,
Gövhər tək qiymətdə adı əksilməz.
Gözəllikdən düşməz heç əsilzada,
Günbəgün qaməti dönər şümşada,
Mehrü məhəbbəti olur ziyada,
Etibarı, etiqadı əksilməz.
Nə qədər ki, yüzə yetirsə yaşı,
Ta ki, həkdən düşə, titrəyə başı,
Genə can almağa cəlladı əksilməz.
Cövhəri pak olur təzə cavandan,
Hərgiz əl götürməz şövkətü şandan,
Mücgan xədənglərin keçirir candan,
Peykanının heç poladı əksilməz.
Vaqif, istər isən görəsən ləzzət,
Gəl sev bir dərd bilən, əhli-məhəbbət,
Novcavanlar sevən heç olmaz rahət,
Gecə – gündüz heç fəryadı əksilməz.

ЖЕНЩИНА, ЧТО СЕРДЦЕМ ХОРОША

Женщина, что сердцем хороша, -
Век пройдет, - она бледней не станет.
Если, словно лал, светла душа,
От невзгод она темней не станет.

Благородной красота верна,
Стройная - не сгорбится она.
Если добротой одарена,
Не изменит, холодней не станет.

Кровь ее девически чиста,
Ярче свежих роз ее уста.
Стрел острей ресницы... Лет до ста
Ранящая сталь слабей не станет.

Страшно ль совершенной жить сто лет!
Пусть уже в движеньях силы нет,
Но в глазах горит все тот же свет.
Обаянье меньше в ней не станет.

Истинное счастье - не забудь -
В той, что знает страсти скорбный путь:
К девушкам, Вагиф, не надо льнуть,
А не то спокойных дней не станет.

© Перевод В. Державина

***

Bivəfasan, səndən üz döndərmişəm

Bivəfasan, səndən üz döndərmişəm,
Yalançıya, biiqrara baxmaram.
Səni ox kirpiyə həsrət qoyaram,
Bağrın olsa para-para, baxmaram.
Harda görsən bir sevgili kimsənə,
İstər ki, xəyalın tez ona dönə, -
Mənim yarım gərək baxa bir mənə;
Qeyri üzə baxan yara baxmaram.
Niqab çəkib üzə, xalı gizlərəm,
Siyah zülfü, rəngi – alı gizlərəm,
Qönçə təki gülcamalı gizlərəm,
Sallam səni ahü zara, baxmaram.
Yanımda etibar sata bilməzsən,
Boynundan günahın ata bilməzsən,
Bizimlə ixtilat qata bilməzsən,
Danışma ki, o göftara baxmaram.
Vaqifi derlərdi çox gözəlsevən,
Elə bildim sən də onun kimisən.
Bildim indi, vallah, səndəkini mən:
Bivəfasan, biiqrara baxmaram.

НЕ МОГУ ТЕБЕ ПОВЕРИТЬ...

Не могу тебе поверить,
если б даже захотела, -
На обманщика такого
больше я не посмотрю!
Тосковать тебя заставлю
по моим ресницам-стрелам,
На тебя, мой чернобровый,
больше я не посмотрю!

Легкомысленно и стыдно
увлекаться первой встречной.
И мечтою к ней стремиться,
обо всем забыв беспечно.
Ты одну любить обязан
целомудренно и вечно...
На тебя, даю в том слово,
больше я не посмотрю!

Я назло под покрывалом
лик свой нежный скоро спрячу.
Эти родинки и кудри
навсегда от взора спрячу.
Яркий рот, с бутоном схожий,
я, вздохнув с укором, спрячу.
Будешь звать, страдая, снова.
Больше я не посмотрю.

Потеряв мое доверье -
заслужить его не сможешь.
Ты, как ветер, переменчив
и со мной дружить не сможешь.
Ты клянешься мне напрасно,
что влюблен, что жить не можешь, -
Буду я с тобой сурова -
больше и не посмотрю!

Говорили про Вагифа -
обо всем он судит здраво, -
Знает он, любовь не шутка
и не праздная забава.
Я считала - вы похожи!
Я ошиблась, боже правый!
На коварного и злого
больше я не посмотрю!

© Перевод Т. Стрешневой

***

Xeyli vaxtdır ayrılmışıq yar ilən

Xeyli vaxtdır ayrılmışıq yar ilən,
Gördük, amma tanışmadıq, ayrıldıq,
Qaldı canda gizli-gizli dərdimiz,
Bircə kəlmə danışmadıq, ayrıldıq.
Qərib-qərib durduq biganələr tək,
Soyuq-soyuq baxdıq divanələr tək.
Dönmədik başına pərvanələr tək,
Eşq oduna yanışmadıq, ayrıldıq.
Yarım saat bir arada qalmadıq,
Eşq atəşin canımıza salmadıq.
Yalvarıban yarın könlün almadıq,
Elə getdi, barışmadıq, ayrıldıq.
O zaman ki, aşnalığı tərk etdik,
Cüda düşdük, xeyli ciyər bərkitdik,
Aralıqdan könül ququn ürkütdük,
Bir-birilə qonuşmadıq, ayrıldıq.
Vaqif sevdi bir iqrarsız bivəfa,
Bada getdi tamam çəkdiyi cəfa,
Görüşübən eyləmədik xoş səfa,
Qucaqlaşıb sarışmadıq, ayrıldıq.

ЧУЖИМЫ ДРУГ-ДРУГУ МЫ СТАЛИ ДАВНО

Чужими друг - другу мы стали давно
При встрече мы слов не нашли и расстались
Нам в тайне терпеть нашу боль суждено
Друг к другу на миг подошли и расстались.

Чужие, от встреч мы не ждем ничего
Давно не кружусь в круг лица твоего
Мы шли на огонь не достигнув его
Одежды лишь край подожгли и расстались.

Мы пробыли только мгновенье вдвоем
Не дрогнув, не вспыхнув любовным огнем
Сердец не согрев мы в упорстве своем
Обиды простить не смогли и расстались.

Прервали мы дружбу терзанья терпя
Не выдали горя сердцами скрепя,
Так птицу души отпугнув от себя
В молчанье глаза отвели и расстались.

Любовь обернулась Вагифу во зло
Напрасны старанья все прахом пошло
Сойдясь не открыли как нам тяжело
Век жить друг от друга вдали и расстались.

© Перевод Т. Стрешневой

***

Nə xoşdur baş qoymaq bir güləndamın qucağında

Nə xoşdur baş qoymaq bir güləndamın qucağında,
Tamaşa eyləmək ol həlqə zülfə ağ buxağında,
Durub ondan, tutub nazik əlin gəzmək otağında,
Qucub-qucub oturmaq gah solunda, gah sağında,
Sinəsində sinə, boynunda qol, dodaq dodağında.
Üzündən, eyləyib kustahlıq, dəstari-zər açmaq,
Yenindən düymə, ondan sonra belindən kəmər açmaq,
Çəkib yaşmağın ağzından rəvan, ləlü gövhər açmaq,
Çıxarıb cümlə əsvabın, vücudun sərbəsər açmaq,
Həmin bir incisin qoymaq qara zülfün qırağında.
Uzun saçın qucaqlayıb, töküb qəddi-büləndindən,
Töküb misli-bənəfşə iyləmək hər bir kəməndindən
Yaxasın çak edib, köksün çıxarıb bağü bəndindən,
Əmib doyunca şirin ağ məmənin şəhdi-qəndindən,
Qoyub bir ləhzə baş, yatmaq giribanın bucağında.
Səmən cismə sarılmaq, eyləmək bir qədr rahətlər,
Aralıqda olub bir-birinə lütfü inayətlər,
Yuxudan tez durub sərf eyləyib dürlü zərafətlər,
Yuyub əl, oturubən dizbədiz etmək hekayətlər,
Demək bir-birinə başdan keçən halı fərağında.
Edib bir müxtəsər söhbət, xəbərdar olmamış əğyar,
Yenidən and içib, şərt eyləyib, əhdü, iman, iqrar,
Alıb bir bu üzündən, o üzündən buseyi-təkrar,
O zülfi-yasəməndən həsrət ilə ayrılıb naçar,
Gənə Vaqif kimi bir dəxi olmaq iştiyaqında.

ГОЛОВОЙ К ГРУДИ ПРИЖАТЬСЯ...

Головой к груди прижаться и на миг познать забвенье
Любоваться легкой прядкой, что легла на щеки тенью,
Взять за тонкое запястье, где звенят запястий звенья,
И, обнявшись, на балконе вместе быть весь день весенний,
В поцелуе исступленном замерев в оцепененье.
Осмелев, с лица любимой сбросив шелк золототканый,
Развязать расшитый пояс туго стянутого стана,
С губ сорвать намек запретный, рот ее увидеть рдяный,
Чтоб она ко мне приникла обнаженной и желанной,
Только жемчуг ей оставить в волосах для украшенья.
Провести рукой по косам, перевитым жемчугами,
Пряно пахнущим нарциссом и цветущими лугами,
Любоваться юной грудью обнаженными сосками
И познать, целуя страстно, мед и горечь, лед и пламя,
Обо всем забыть на свете в это дивное мгновенье.
Никогда не насыщаясь, любоваться ею снова.
Безрассудно подчиняясь силе чувства молодого,
Просыпаться освеженным, к пиру новому готовым,
И, прижавшись, упиваться звонким смехом родниковым.
И рассказывать друг другу все, что было в сновиденье.
Чтобы нас никто не слышал, клясться в чувстве неизменном.
Обещать любовь до гроба, все сокровища вселенной.
И глаза и щеки милой целовать попеременно…
А потом расстаться с нею, будто вырваться из плена,
И, Вагифу уподобясь, о другой мечтать в томленье.

© Перевод Т. Стрешневой

Последнее стихотворение не гошма, а мухаммас. Вот его похожий вариант в стиле гошма:

Bir ala gözlünün, sərvi-rəvanın,
Gərək qulluğunda durasan dürüst,
Hənalı əllərin, nazik barmağın
Yetirib dəstindən tutasan dürüst.
Qoymayasan çıxa yarın səsini,
Əynindən soyasan toy libasını,
Öpəsən, qucasan ağ sinəsini,
Müşk-ənbər iyinə batasan dürüst.
Yaxasının bağü bəndin üzəsən,
Çəngələyib ağ məməsin əzəsən,
Əl uzadıb baş bəzəyin pozasan,
Hər birin bir yana atasan dürüst.
Vaqif deyir, gözəl sevmək arəstə,
Öpəsən, qucasan, düşəsən xəstə,
Üzünü qoyasan üzünün üstə,
Məst olub yanında yatasan dürüst.

______________________________

Какой чистый тюркский азербайджанский ЯЗЫК! Почти как современный. И это XVIII век.  До Вагифа никто в Азербайджане так не писал. За это его стоит любить.

Отредактировано Faridbey (2008-10-30 16:25:09)

30

Великолепно!

31

Абульхасан Кисаи (903–1003)
Поэт родился в городе Мерв (ныне город Мары, Туркменистан)

*** *** ***

Роза – дар прекрасный рая, людям посланный на благо.
Станет сердцем благородней тот, кто розу в дом принес.
Продавец, зачем на деньги обменять ты хочешь розы?
Что дороже розы купишь ты на выручку от роз?

* * *

Разве я кладу румяна и черню седые кудри
Для того, чтоб молодиться? Нет, не гневайся, дружок!
Дело в том, что у седого ищут мудрости обычно,
А ведь я, сама ты знаешь, так от мудрости далек!

© перевод В. Левика

32

Масуди Са’ди Сальман (1047–1122) – персидский поэт, из северо западной Индии,
автор многочисленных стихотворений, основатель жанра «тюремной элегии» (хабсийа)

*** *** ***

Отрывок из «Тюремной касыды»

Знать, неважны дела обитателей мира сего,
Коль в темнице поэт и в болячках все тело его.

Десять стражей стоят у порога темницы моей,
Десять стражей твердят, наблюдая за мной из дверей:

«Стерегите его, не спускайте с мошенника глаз!
Он хитрец, он колдун, он сквозь щелку умчится от нас!

Ой, смотрите за ним, не усмотрите – вырвется вон.
Из полдневных лучей может лестницу выстроить он».

Все боятся меня, но охоты задуматься нет –
Кто ж он, этот злодей, этот столь многоликий поэт?

Как он может сквозь щелку умчаться у всех на глазах?
Чем похож он на птицу, что в дальних парит небесах?

И такой испитой и такой изнуренный тоской!
И в таких кандалах! И в глубокой темнице такой!

Те, которым веками удел повелительный дан,
Все ж боятся меня, – а пред ними дрожит Джангуван!

Даже если бы мог я бороться и если бы смог
Через стены прорваться и крепкий пробить потолок, –

Если б стал я как лев, и как слон бы вдруг сделался я,
Чтоб сразиться с врагом, где, скажите, дружина моя?

Без меча, без друзей, как уйду я от горя и мук?
Разве грудь моя – щит? Разве стан мой – изогнутый лук?

© Перевод П. Заболоцкого

33

Замечательно, только не понял, что делает персидский поэт из Индии в теме "Тюркская поэзия"?

Габдулла Тукай

Су анасы

(Бер авыл малае авызыннан)

I

Җәй көне. Эссе һавада мин суда койнам, йөзәм;
Чәчрәтәм, уйныйм, чумам, башым белән суны сөзәм.

Шул рәвешчә бер сәгать ярым кадәрле уйнагач,
Инде, шаять, бер сәгатьсез тирләмәм дип уйлагач,

Йөгереп чыктым судан, тиз-тиз киендем өс-башым;
Куркам үзем әллә нидән,— юк янымда юлдашым.

Бервакыт китәм дигәндә, төште күзем басмага;
Карасам: бер куркыныч хатын утырган басмада.

Көнгә каршы ялтырый кулындагы алтын тарак;
Шул тарак берлән утыра тузгыган сачен тарап.

Тын да алмыйча торам, куркып кына, тешне кысып,
Шунда яр буендагы куе агачларга посып.

Сачләрен үргәч тарап, сикерде төште суга ул;
Чумды да китте, тәмам юк булды күздән шунда ул.

Инде мин әкрен генә килдем дә кердем басмага,
Җен оныткан, ахыры,— калган тарагы басмада.

Як-ягымда һич кеше дә юклыгын белдем дә мин,
Чаптым авылга, таракны тиз генә элдем дә мин.

Күрмимен алны вә артны, и чабам мин, и чабам;
Ашыгам, тирлим, пешәм һәм кып-кызу уттай янам.

Берзаманны әйләнеп баккан идем артка таба,—
Аһ, харап эш! — Су анасы да минем арттан чаба.

Кычкырадыр: «Качма! качма! Тукта! тукта, и карак!
Ник аласың син аны,— ул бит минем алтын тарак!»

Мин качамын — ул куадыр, ул куадыр — мин качам;
Шулкадәрле кыр тыныч, һичбер кеше юк, ичмасам.

Шул рәвешчә чабышып җиттек авылга бервакыт,
Су анасыны куарга күтәрелде барча эт!

«Вау!» да «вау!» да, «һау!» да «һау!» —

бертуктамый этләр өрә;
Су анасы, куркып этләрдән, кирегә йөгерә.

Инде эш җайланды, куркудан тынычландым, дидем;
И явыз карчык! тарагыңнан коры калдың, дидем.

Өйгә кайттым да: «Әни, алтын тарак таптым!» — дидем;
«Сусадым, ардым, әни, мин бик озак чаптым»,— дидем.

Сейләгәчтен кыйссаны, алды тарагымны әни;
Курка үзе алса да,— уйлый эченнән әллә ни...

II

Яхшы, хуш. Батты кояш. Йокларга яттым кич белән;
Өй эче тулган иде кичке һава, хуш ис белән.

Юрган астында йокыга китми ятам мин һаман;
Шык та шык! — кемдер тәрәзәгә чиертә берзаман.

Мин ятам рәхәт кенә, тормыйм да кузгалмыйм әле.
Бу тавышка сискәнеп, торган йокысыннан әни:

— Ни кирәк? Кем бу? Кара тәндә вакытсыз кем йөри?
Нәрсә бар соң төнлә берлән, и пычагым кергери!

— Су анасы мин, китер, кайда минем алтын тарак?
Бир! бая көндез алып качты синең угълың, карак!

Төшкән айның шәүләсе, мин юрган астыннан карыйм;
Калтырыйм, куркам:

«Ходай! — дим,— инде мин кайда барыйм?»

һич өзлексез шык та шык! безнең тәрәзәне кага;
Ул коточкыч сачләреннән чишмә төсле су ага.

Әнкәем алтын таракны, тиз генә эзләп табып,
Атты да тышка, тизүк куйды тәрәзәне ябып.

Су анасыннан котылгачтын, тынычлангач, әни
И орышты, и орышты, и орышты соң мине!

Мин дә шуннан бирле андый эшкә кыймый башладым,
«Йә иясе юк!» — дип, әйберләргә тими башладым.
________________________

Водяная

(Рассказ деревенского мальчика)

Лето. Жаркая погода. Прыгнешь в речку — благодать!
Любо мне нырять и плавать, воду головой бодать!

Так играю, так ныряю час, а то и полтора.
Ну, теперь я освежился, одеваться мне пора.

Вышел на берег, оделся. Всюду тихо, ни души.
Пробирает страх невольный в этой солнечной глуши.

На мостки, зачем — не знаю, оглянулся я в тоске...
Ведьма, ведьма водяная появилась на доске!

Растрепавшиеся косы чешет ведьма над водой,
И в руке ее сверкает яркий гребень золотой.

Я стою, дрожа от страха, притаившись и ивняке,
И слежу за чудным гребнем, что горит в ее руке,

Водяная расчесала косы влажные свои,

В реку прыгнула, нырнула, скрылась в глубине струи.

Тихо на мостки всхожу я, выйдя из листвы густой.
Что это? Забыла ведьма чудный гребень золотой!

Оглянулся: пусто, глухо на реке, на берегу.
Гребень —

хвать и прямо к дому опрометью я бегу.

Ну лечу я, ног не чуя, ну и мчусь, как быстрый конь.
Я покрыт холодным потом, я пылаю как огонь.

Посмотрел через плечо я... Аи беда, спасенья нет:
Ведьма, ведьма водяная гонится за мною вслед!

— Не беги! — кричит бесовка.— Погоди, воришка!

Стой!
Ты зачем украл мой гребень, чудный гребень золотой?

Я — бегом, а ведьма — следом. Ведьма — следом,

я — бегом.
Человека бы на помощь!.. Тихо, глухо все кругом.

Через ямы, буераки до села мы добрались.

Тут на ведьму все собаки поднялись и залились.

Гав! Гав! Гав! — не уставая, лают псы,

щенки визжат,
Испугалась водяная, поскорей бежит назад.

Отдышался я, подумал: «Вот и минула беда!
Водяная ведьма, гребня ты лишилась навсегда!»

В дом вошел я: — Мать, нашел я чудный гребень

золотой.
Дай попить, бежал я быстро, торопился я домой.

Золотой волшебный гребень принимает молча мать,
Но сама дрожит, боится, а чего — нельзя понять.

Солнце закатилось. Ладно, спать ложусь я.

День потух.
И в избу вошел прохладный и сенной вечерний дух.

Я лежу под одеялом, мне приятно, мне тепло.

Стук да стук. Стучится кто-то к нам в оконное стекло.

Лень мне скинуть одеяло, лень добраться до окна.
Мать, услышав, задрожала, пробудилась ото сна.

— Кто стучит в такую темень! Убирайся, проходи!
Что тебе приспело ночью? Пропадом ты пропади!

— Кто я? Ведьма водяная! Где мой гребень золотой?
Давеча стащил мой гребень твой сынок,

воришка твой!

Одеяло приоткрыл я. Лунный луч блестит в окне.
Ах, что станется со мною! Ах, куда податься мне!

Стук да стук. Уйди, бесовка, чтобы черт тебя унес!
А вода — я слышу — льется с длинных и седых волос.

Видно, славною добычей мне владеть не суждено:
Мать швырнула гребень ведьме и захлопнула окно.

Мы избавились от ведьмы, а не в силах были спать.
Ох, бранила же, бранила, ох, меня бранила мать!

Вспоминая стук зловещий, я сгораю от стыда.
И чужие трогать вещи перестал я навсегда.

1908

*****

34

İzzəddin Həsənoğlu(Иззеддин Гасаноглы)-основоположник литературы на азербайджанском(тюркском) языке

Apardı könlümü bir xoş qəmərüz canfəza dilbər,
Nə dilbər? Dilbəri-şahid. Nə şahid? Şahidi-sərvər.
     
Mən ölsəm sən, büti-şəngül, sürahi eyləmə qülqül,
Nə qülqül? Qülqüli-badə. Nə badə? Badeyi-əhmər.
     
Başımdan getmədi hərgiz səninlə içdigim badə,
Nə badə? Badeyi-məsti. Nə məsti? Məstiyi-sağər.
     
Əzəldə canım içində yazıldı surəti-məni,
Nə məni? Məniyi-surət. Nə surət? Surəti-dəftər.
     
Şaha şirin sözün qılır Misirdə bir zaman kasid,
Nə kasid? Kasidi-qiymət. Nə qiymət? Qiyməti-şəkkər.
     
Tutuşmayınca dər atəş bəlirməz xisləti-ənbər,
Nə ənbər? Ənbəri-suziş. Nə suziş? Suzişi-məcmər.
     
Həsənoğlu sənə gərgçi duaçıdır, vəli sadiq,
Nə sadiq? Sadiqi-bəndə. Nə bəndə? Bəndeyi-çakər.

(В переводе П.Антокольского)

Ты душу выпила мою, животворящая луна!
Луна? – Краса земных невест! Красавица, вот кто она.

Мой идол! Если я умру, пускай не пенится графин.
Какая пена в нём? – огонь, он слаще крепкого вина.

От чаши, выпитой тобой, шумит у друга в голове.
Какая чаша? – Страсть моя. Любовь – вот чем она пьяна.

Царица! Сладкой речью ты Египту бедами грозишь;
Все обесценится, падет на сахарный тростник цена.

Покуда амбра не сгорит, её не слышен аромат.
Какая амбра? – Горсть золы. Какой? Что в жертву предана.

С младенчества в душе моей начертан смысл и образ твой.
Чей смысл? Всей жизни прожитой. Чей образ? Снившегося сна.

Гасан-Оглы тебе служил с той верностью, с какой умел.
Чья верность? Бедного раба. Вот почему любовь верна.

отредактировал Бахман