Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура » Арабская литература » Имруулькайс Маджнун (Кайс ибн Аль-Муллаввах)


Имруулькайс Маджнун (Кайс ибн Аль-Муллаввах)

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Постойте, поплачем над жилищем заброшенным
В сыпучих кривых песках Дахула и Хаумала!

Стоянка любимой меж Микратом и Тудихом -
Не стерлись ее следы, их буря не замела.

Газелий помет, как зерна перца, рассыпан тут,
На месте пустынном, где кострища видна зола.

Я помню, когда они верблюдов навьючили
Под утро - еще над нами не рассеялась мгла -

Я был у загона под кустами колючими,
Слеза колоквинтом горьким медленно потекла.

Увидев печаль мою, друзья остановятся
И скажут: "Будь стоек! От любви не сгори дотла!"

Хоть слезы горючие несут облегчение,
Да плакать не время, коль дорога нам пролегла.

В разлуке с любимыми и прежде ты мучался -
Припомни красавиц на стоянке у Масала.

С постели встают - восточным ветром повеяло,
На запахи пряные за медом летит пчела.

Любовь заставляет слезы литься из глаз моих -
Уж перевязь вся намокла, сделалась тяжела.

Немало с девицами ты славными тешился -
Но в Дарат аль-Джульджуль встреча слаще других была!

В тот день я забил для них верблюдицу быструю -
Тогда-то с подругами Упайза седло несла.

Друг другу потом куски бросали весь день они,
А жир - бахрома на мясе, словно как шелк бела.

В тот вечер к Упайзе в паланкин я залез тайком.
Сердитой прикинувшись, она меня прочь гнала.

Сказала: "Ведь мой верблюд двоих нас не вынесет,
Сойди же, покуда я на помощь не позвала!

Вот набок седло склонилось. Что же ты делаешь?
Погубишь верблюда! Поскорее сойди с седла!"

Сказал я: "Пусти поводья, сам он вперед пойдет, -
Ты лучше бы вволю мне полакомиться дала!"

Ночами нередко я к беременной хаживал
И к той, что с грудным ребенком рядом в шатре спала.

Заплачет он - повернется грудью она к нему,
А ниже - моя она, где наши сплелись тела.

А раз на холме песчаном ты мне противилась,
Клялась ты упорно и притворно меня кляла.

Ах, Фатима, хоть на миг оставь, не дразни меня!
Решила уйти - так на прощанье побудь мила!

Что хочешь, приказывай, всё тут же я сделаю,
Поверь, что любовь меня до гибели довела!

Но если тебе и правда нрав неприятен мой -
Скорей расплети ту ткань, что наша любовь сплела.

Зачем же ты плачешь? Хочешь ранить меня больней?
Ведь сердце мое пробьет слеза твоя, как стрела.

Не раз наслаждался я забавами долгими -
В шатер пробирался к той, что как яичко цела.

Обманывал родичей, шатер охраняющих,
Чтоб тайно убить меня, желавших мне только зла.

На небе Плеяды засверкали, как перевязь,
Камнями расшитая, как яркие два крыла, -

Тогда я в шатер вошел, застигнув ее врасплох, -
Она уж хотела спать, одежды свои сняла.

Сказала: "Клянусь Аллахом, нет мне спасения!"
Но страсти моей она противиться не могла,

И вышла она со мной в одежде узорчатой,
Следы заметала наши платья ее пола.

Нашли позади шатров местечко укромное,
Где впадина меж холмов уютная залегла.

Схватил за виски ее, прильнула она ко мне,
Тонка ее талия, а ляжка ее кругла,

Живот не отвис у ней и груди упругие,
А кожа - как зеркало: чиста она и светла.

Точь-в-точь несверленая жемчужина белая,
Слегка желтоватая, что в море на дне росла.

Она поглядела антилопой испуганной,
Которая от ловца теленка не сберегла,

И шею поворотила стройную, нежную,
На ней ожерелье - словно радуга расцвела.

А волосы черные спадают ей на спину,
Как с пальмы свисает гроздь, от фиников тяжела.

И в локонах угольных тесьма потерялася,
Которой она густые пряди подобрала.

Вся гибкая - словно ветка, ноги у ней нежны,
Как стебли папируса под пальмой в тени ствола.

Как мускус толченый, пахнет утром постель ее,
Встает она сонная, ночного полна тепла,

А пальцы ее нежны, как забские червячки,
Иль мягкая зубочистка, тонкая, как игла.

Во мраке лицо ее - светильник отшельника,
Который вдали от всех монашьи творит дела.

Заставит сойти с ума мужчину разумного
И кажется взрослой, хоть годами еще мала.

Другие в разлуке от любви утешаются,
Но только моя душа утешиться не смогла.

И сколько я спорил с теми, кто укорял меня
За то, что люблю тебя. Смешна мне врагов хула!

Как часто ночная тьма волной заливала нас,
Тревоги бессчетные с собою она несла.

Хребет она вытянет - не видно конца ее,
Да лучше ли та заря, что прочь ее прогнала?

А звезды той ночи неподвижны - как будто их
Льняными веревками удерживает скала.

Тяжелая, как бурдюк, мне спину сгибающий,
Забота упорная повсюду за мной брела.

И сколько долин, подобных брюху ослиному,
Где волк завывает, будто всё проиграл дотла,

Не раз я прошел один и с волком беседовал,
Ему говорил: "Нужда обоих нас доняла,

Запасов не держим, коль добудем - протратимся,
А бедность таких, как мы, давно уже в плен взяла".

Когда еще птицы спали, я выезжал верхом
На быстром: его добыча вдаль за собой влекла.

Послушлив он и силен, и роста огромного,
Как будто потоком сверху сброшенная скала.

Как дождь по камням, скользит по гладкой спине седло,
А храп его яростный - кипенье и шум котла.

По рыхлой дороге он несется без устали,
Спокойно, и не спешит закусывать удила,

Когда под копытами коней обессиленных
На твердой дороге пыль столбы свои подняла.

Сорвется с хребта его наездник неопытный,
А сильный удержится, взметнется его пола.

Он скор, как храпелка у мальчишки проворного,
Когда ее нитка закрутила и завила.

Газельи бока его, а голени - страуса,
Бег волка и скок лисы, что заячий след взяла.

Просвет между ног хвостом до самой земли закрыт,
Крепки его ребра и повадка его смела.

Как будто ему на спину камень приладили
Тереть благовония - и кожа спины цела.

А дичь обагрила кровью грудь его гладкую -
Как будто бы соком хенны седину полила.

Как девы Давара, стадо коз поманило нас,
И каждая, как подолом, землю вокруг мела.

Бегут они, словно бы на нитку нанизаны.
И ноги черны у них, а спинка белым-бела,

Как бусы из оникса на шее у мальчика,
Которого с двух сторон в опеку родня взяла.

Мы в гущу их врезались, догнали вожатого,
А стадо еще гуртом бежит за спиной козла.

И разом погнал мой конь козла вместе с козочкой
И тут же настиг - еще сухою спина была!

А после охоты люди мясо пожарили,
Сварили кусками и расселись вокруг котла.

Вернулись мы вечером, и я любовался им:
Хорош он оседланный, хорош он и без седла.

Весь день и всю ночь он может мчаться без отдыха,
И рысь его резвая быстрейшею прослыла.

Мой друг, ты заметил ли сверкание молнии
В густых облаках, как взмахи рук иль полет крыла?

Иль это вдруг вспыхнувший светильник отшельника, -
То масло его рука заботливо подлила.

Смотрел я на тучу меж Узайбом и Дариджем -
И как далеко мне вся округа видна была!

Вот справа - над Катаном повисли ее края,
А слева - над ас-Саттаром, около Язбула,

А поутру над Кутайфой ливень лила она,
И корни подмыл он у деревьев канахбала.

Прошла над горой Кананом с громом и брызгами
И всех белоногих коз по склонам разогнала.

А в Тайме - из камня лишь строенья оставила,
Ни пальмы, ни хижины она не уберегла.

Вершина Сабира словно шейх возвышается
В горах - и она ему полосчатый плащ дала.

А вот и Муджаймир, весь в потоках и мусоре -
Как веретено, которым нити она спряла.

Как йеменский воин, из похода вернувшийся,
На плоском седле холма поклажу она сняла.

А поутру птичка там поет-разливается,
Как будто она вино наперченное пила.

И вечером из воды торчат, словно дикий лук,
Те звери, которых буря ливнем сюда снесла.

Имруулькайс (500-540)

© Перевод А.Долининой

2

Мир вам, останки жилища! Но разве знавали
Мир нежилые развалины с пеплом в мангале?

Мир только там, где, не ведая горя, живут,
Там, где не знают бессонницы, страха, печали.

Где оно, счастье, когда после радостных дней
Месяцы, долгие, словно века, миновали?

Сальма жила здесь когда-то. С тех пор пролилось
Много дождей на пустое жилище в Зу Хале.

Помню, как Сальма глядела на эти поля,
За антилопой следя, убегающей в дали.

Мнится, что в Вади аль-Хузаме встретимся вновь
Или в Рас Авале, где мы порой кочевали.

Помню, блестели ночами зубов жемчуга,
Шею газели моей жемчуга обвивали.

Ты говоришь мне, Басбаса, что я постарел,
Что для любовной утехи пригоден едва ли?

Лжешь! Чью угодно жену я могу обольстить,
Но на мою никогда еще не посягали.

Ночью и днем обнимал я подругу свою
С телом прекрасным, как будто его изваяли,

С ликом, сияющим ночью на ложе любви,
Словно дрожащий огонь в золоченом шандале.

Твердые груди ее, словно две головни,
Жаром дыша, под моею рукою пылали.

Нежными были ланиты ее, как твои.
Встав, мы одежду на ложе порой забывали.

Мне уступала она без отказа, когда
С плоти ее мои руки одежду срывали.

Из Азруата я крался в пустыне за ней,
В Ясрибе племя ее я застал на привале.

Я подобрался к шатру, когда звезды зажглись,
Словно огни путевые в полуночной дали.

Как подымаются в чистой воде пузырьки,
Люди в жилище один за другим засыпали.

Сальма сказала: «Проклятый! Погубишь меня!
Рядом родные и стража. Мы оба пропали!»

Я отвечал ей: «Всевышним клянусь! Не уйду!
Пусть меня рубят мечами из кованой стали!»

Стал лицемерно ее успокаивать я:
«Тихо вокруг, даже стражники все задремали».

И снизошла и обнять разрешила свой стан —
Тонкую ветвь, на которой плоды созревали.

С ней мы поладили, шепот наш ласковым стал,
И покорилась, хотя упиралась вначале.

Так мы сошлись. Но ее ненавистный супруг
Что-то заметил, хоть прочие не замечали,

Стал он хрипеть, как верблюд, угодивший в петлю,
Стал мне грозить, но таких храбрецов мы встречали.

Что мне бояться? И спать я ложусь при мече,
Синие стрелы всегда под рукою в колчане,

Их острия, словно зубы ифрита, остры,
Недруг мой слаб. Не смутить нас пустыми речами.

Жалкий бахвал ни мечом не владел, ни копьем.
Сальма постигла бесплодность его причитаний

И поняла, что супруг ее трус и болтун,
Сердце ей страсть затопила, я стал ей желанней,

Раны верблюдицы так затопляет смола.
Где вы, прекрасные девы из воспоминаний?

Вы — как ручные газели в покоях дворца.
К белым шатрам я не раз приближался в тумане,

Девушек, негой охваченных, там заставал,
Были они пышногрудые, тонкие в стане.

Их красота и достойных сбивала с пути,
Многих сгубили они, эти нежные лани.

В страхе иных я отверг, а ведь были всегда
По сердцу мне и любви моей часто желали!

Разве, любовью влеком, не седлал я коня,
Трепетных дев не ласкал, чьи браслеты бряцали?

Разве в сражении не ободрял я друзей,
Целый бурдюк не высасывал в винном подвале?

Разве не мчался я на сухопаром коне,
Разве за мною в набег удальцы не скакали?

Ранней порою, когда еще птиц не слыхать,
Только дождинки и росы на травах сверкали,

Мы появлялись на пастбищах наших врагов,
Копья нам путь к этим влажным лугам преграждали.

Конь подо мной мускулистый, поджарый, гнедой,
Крепкий, как ткацкий станок, словно отлит в металле.

Мы антилоп всполошили, чьи гладки бока,
А через бедра полоски, как на покрывале.

Издали стадо — совсем как табун лошадей,
Спины в подпалинах, как чепраки, замелькали.

Коротконосый, рогатый вожак впереди,
Длинный хребет — как струна. То летит не стрела ли?

Вскачь я пустил своего скакуна. Догоняй!
И антилопы одна за другою отстали.

Кажется мне: не коня оседлал я — орла,
Кажется: крылья широкие тень распластали.

Кролика в Неджде орел на заре закогтит,
Если с лисицей не встретился в авральской дали.

Птичьи сердца высыхают в орлином гнезде,
С виду они как сушеные финики стали.

Если б желал я покоя, молил бы богов,
Чтобы они мне немножечко денег послали.

Но ведь стремлюсь я к иному: мне славу подай!
Я ведь из тех, кто с рожденья мечтает о славе.

Душу живую несчастия не сокрушат,
В лучшее верит она и надеяться вправе.

© перевод А. Ревича

3

Спешимся здесь, постоим над золою в печали,
В этих просторах недавно еще кочевали

Братья любимой, и след их былого жилья
Ветры вдоль дола песчаного не разбросали.

Мелкий, как перец, осыпал помет антилоп
Травы прибрежного луга, пустынные дали.

В час расставания слезы катились из глаз,
Словно мне дыни зеленой попробовать дали.

Спутники мне говорили:"Зачем так страдать?
Ты ведь мужчина, и слезы тебе не пристали".

Но у развалин мы разве надежду найдем?
Но облегченье от боли дает не слеза ли?

Помнится: Умм аль-Хувейрис ушла - я рыдал,
Также и Умм ар-Рабаб я оплакал в Масале.

Дикой гвоздикою дышит чуть свет ветерок,
Мускусом, помню, красавицы благоухали.

Слезы текут мне на грудь, не могу их сдержать,
Перевязь всю пропитали, блестят на кинжале.

Я вспоминаю сегодня счастливейший день,
Помнится, мы к Дарат Джульджуль тогда подъезжали,

Там для красавиц верблюдицу я заколол,
После чего их самих оседлал на привале.

Двинулись в путь - потеснил я Унейзу, залез
К ней в паланкин, мы с верблюда едва не упали,

И закричала:"Что делаешь, Имруулькайс!
Ношу двойную верблюд мой осилит едва ли!"

Я отвечал ей:"Покрепче поводья держи!
Дай поцелую тебя, и забудем печали!"

Часто к возлюбленной я приходил в темноте,
Даже к беременной я пробирался ночами,

Юную мать целовал я в то время, когда
Плакал младенец грудной у нее за плечами.

Только однажды красотка отвергла меня -
Там, на песчаном холме, обожженном лучами.

Фатима, сжалься! Неужто покинешь меня?
Ласковей будь! Мне твое нестерпимо молчанье.

Лучше уж сердце мое от себя оторви,
Если не любишь и неотвратимо прощанье!

Мукой моею тщеславие тешишь свое,
Сердце твое на замке, ты владеешь ключами.

Ранишь слезами разбитое сердце мое,
Слезы острее, чем длинные стрелы в колчане.

Часто к возлюбленной я пробирался в шатер,
Полз мимо воинов, вооруженных мечами.

Стража и родичи, подстерегая меня,
В страхе молчали, а может быть, не замечали.

Помнится, - четками из разноцветных камней
Звезды Стожар над моей головою мерцали.

Вполз я к любимой за полог, она перед сном
Платье сняла и стояла в одном покрывале.

И зашептала:"Что надо тебе, отвечай?
Богом молю, уходи, чтобы нас не застали!"

Вышел я вон, и она поспешила за мной,
Шла, волочились одежды и след заметали.

Стойбище мы миновали, ушли за холмы
И очутились в ложбине, как в темном провале.

Нежные щеки ласкал я, прижалась она
Грудью ко мне, и браслеты ее забряцали.

Тело возлюбленной легкое, кожа как шелк,
Грудь ее светлая, как серебро на зерцале.

Как описать несравненную девичью стать?
Стати такой вы нигде на земле не встречали!

Словно газель, за которой бежит сосунок,
Юное диво пугливо поводит очами

И озирается, словно газель, изогнув
Длинную шею, увешанную жемчугами.

А завитки смоляные на гладком виске
Ветви подобны густой, отягченной плодами.

Пышные косы закручены на голове,
Переплетаются косы тугими жгутами.

Стан у прелестницы гибкий, упругий, как хлыст,
Стройные стебли с ее не сравнятся ногами.

Нежится дева на ложе своем поутру,
Мускусом благоухает оно и цветами.

Руку протянет красотка - увенчана длань
Тонкими, как молодые побеги, перстами.

Лик ее светится, так озаряет во тьме
Келью монаха лампады дрожащее пламя.

Это на ложе простертое полудитя
Даже в суровом аскете разбудит желанье.

Смуглая кожа, как страусово яйцо,
Нежная, словно омыта в целительной бане.

Люди с годами трезвеют, а я не могу
Страсть превозмочь и поныне живу, как в тумане.

Скольких ретивых соперников я одолел,
Сколько оставил советов благих без вниманья!

Тьма с головой накрывала меня по ночам
Черной волной и готовила мне испытанья.

И припадала к земле, растянувшись, как зверь,
Длилась как будто с начала времен до скончанья.

Я говорил ей:"Рассейся! Рассвет недалек.
Хватит с тебя и того, что царишь ты ночами!"

Тьма не уходит. Мне кажется: звезды небес
К Язбуль-горе приторочены крепко лучами.

Даже Стожары взошли и недвижно стоят,
К скалам привязаны, словно лядьи на причале.

Утро встречаю, когда еще птиц не слыхать,
Лих мой скакун, даже ветры бы нас не догнали,

Смел он в атаке, уйдет от погони любой,
Скор, как валун, устремившийся с гор при обвале.

Длинная грива струится по шее гнедой,
Словно потоки дождя на скалистом увале.

О, как раскатисто ржет мой ретивый скакун,
Так закипает вода в котелке на мангале.

Прочие кони берут, спотыкаясь, подъем,
Мой же, как птица, летит на любом перевале.

Легкий наездник не сможет на нем усидеть,
Грузный и сесть на него согласится едва ли.

Кружится детский волчок, как стремительный смерч, -
Самые быстрые смерчи меня не догнали.

Волчья побежка и поступь лисы у него,
Стать антилопы и мышцы, подобные стали.

С крепкого крупа вдоль бедер до самой земли
Хвост шелковистый струится, как пряжа густая.

Снимешь седло - отшлифован, как жернов, хребет,
Как умащенная, шерстка лоснится гнедая.

Кровью пронзенной газели, как жидкою хной,
Вижу, окрашена грудь аргамака крутая.

Девушкам в черных накидках подобны стада
Черно-чепрачных газелей пустынного края.

Эти газели, как шарики порванных бус,
Вмиг рассыпаются, в страхе от нас убегая.

Задних мой конь обскакал, рвется он к вожаку,
Мечется стадо, как птиц всполошенная стая,

Мы без труда обгоняем степных антилоп,
В бешеной скачке одну за другой настигая.

Взора нельзя от коня моего оторвать,
Смотришь с любой стороны - красота колдовская!

Я на привале седла не снимаю с коня,
Ночью лежу, с быстроногого глаз не спуская.

Друг мой, ты вспышку заметил? Мгновенно, как взмах,
Туча ощерилась, молния блещет в оскале.

Может быть, это отшельники лампу зажгли,
Вспыхнул фитиль, только масло, видать, расплескали?

Между Узейном и Дариджем сделав привал,
Вдаль мы глядели, где молнии в тучах сверкали,

Видели мы над Сатаром и Язбулем дождь,
Так же над Катаном дождь затуманивал дали.

Я над Кутайфою дождь зарадил поутру,
Все затопило - терновник и ветки азалий,

Краешком туча задела вершину Канан,
Серны с лугов под укрытие скал поскакали.

Все до единой повалены пальмы в Тейма,
Только на кручах строения не пострадали.

Сабир-гора, словно шейх в полосатом плаще,
Гордо стояла в густом дождевом покрывале.

Утром казалось: холмы - как ряды веретен;
Их обмотав буреломом, потоки стекали.

Волны свой груз уносили в низины, в пески,
Мерно качались они, как верблюды с тюками.

Птицы так весело пели, как будто с утра
Пили вино, а не влагу, застывшую в яме.

Трупы животных вечерний усеяли дол,
Словно растенья, что вырваны вместе с корнями.

© перевод А. Ревича

4

Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джундаб пройдем,
Молю — утолите страдание в сердце моем.

Ну, сделайте милость, немного меня обождите,
И час проведу я с прекрасной Умм Джундаб вдвоем.

Вы знаете сами, не надобно ей благовоний,
К жилью приближаясь, ее аромат узнаем.

Она всех красавиц затмила и ласкова нравом...
Вы знаете сами, к чему толковать вам о нем?

Когда же увижу ее? Если б знать мне в разлуке
О том, что верна, что о суженом помнит своем!

Быть может, Умм Джундаб наслушалась вздорных наветов
И нашу любовь мы уже никогда не вернем?

Испытано мною, что значит с ней год не встречаться:
Расстанься на месяц — и то пожалеешь потом.

Она мне сказала: «Ну чем ты еще недоволен?
Ведь я, не переча, тебе потакаю во всем».

Себе говорю я: ты видишь цепочку верблюдов,
Идущих меж скалами йеменским горным путем?

Сидят в паланкинах красавицы в алых одеждах,
Их плечи прикрыты зеленым, как пальма, плащом.

Ты видишь те два каравана в долине близ Мекки?
Другому отсюда их не различить нипочем.

К оазису первый свернул, а второй устремился
К нагорию Кабкаб, а дальше уже окоем.

Из глаз моих слезы текут, так вода из колодца
По желобу льется, по камню струится ручьем.

А ведь предо мной никогда не бахвалился слабый,
Не мог побежденный ко мне прикоснуться мечом.

Влюбленному весть принесет о далекой любимой
Лишь странник бывалый, кочующий ночью и днем

На белой верблюдице, схожей и цветом, и нравом,
И резвостью ног с молодым белошерстым ослом,

Пустынником диким, который вопит на рассвете,
Совсем как певец, голосящий вовсю под хмельком.

Она, словно вольный осел, в глухомани пасется,
Потом к водопою бежит без тропы напролом

Туда, где долина цветет, где высоки деревья,
Где скот не пасут, где легко повстречаться с врагом.

Испытанный странник пускается в путь до рассвета,
Когда еще росы блестят на ковре луговом.

© перевод А. Ревича

5

Предчувствуя, что наш конец неотвратим,
Предаться похоти и пьянству мы спешим.

Волкам подобны мы - но злее и упрямей, -
И насекомыми бываем, и червями...

Довольно, может быть, хулы, укоров, брани?
Я тоже не лишен ни опыта, ни знаний.

С корнями всей земли мои сплетались жилы,
Но смерть меня везде недаром сторожила:

Похитить молодость она уже сумела,
И скоро в вечной тьме мое исчезнет тело...

Я много воевал и странствовал, и я же
Верблюдов вел в степи, где двигались миражи.

А разве за врагом я не стремился вслед
По верному пути успехов и побед?

Не я ль завоевал и славу и величье?
Могла бы вся земля моею стать добычей.

И вот стремлюсь теперь к добыче лишь одной
И жажду одного: вернуться в край родной.

© перевод А.Стефановича

6

Поплачем над прежней любовью, над старым жилищем,
Хотя и обломков его мы уже не отыщем.

Далекие дни, погребенные в этих руинах, —
Как стертые буквы молитвы на свитках старинных.

Мне вспомнилось племя, и в сердце опять зазвучали
Тяжелые стоны моей бесконечной печали.

Молчанье хранил я, и только потоками слез
Безгласное горе внезапно на плащ пролилось.

Лишь тот удержать не умеет болтливый язык,
Кто сердцем своим и страстями владеть не привык.

Смотри, я качаюсь в седле, и больной, и бессильный,
По ветру уже развевается саван могильный...

К попавшим в беду я на помощь спешил неизменно,
И сколько несчастных я спас от оков и от плена.

А сколько с друзьями, пьянея от терпкого хмеля,
Узнали мы в жизни восторгов, любви и веселья.

Легко сквозь пустыни, где пыль ураганы метут,
Меня проносил быстроногий и сильный верблюд.

А сколько изъездил долин я цветущих и нив,
И тучи летели, их зелень дождем окропив.

Мой конь, неизменный в скитаньях, в походах, в бою, —
Умел он заране угадывать волю мою.

Стремительным бегом он даже газель превзошел,
Которую грозно преследует жадный орел.

Бывал я в пустынях, подобных долине Химара,
Которую в гневе спалила небесная кара.

Мой конь был — как ветка, всегда устремленная ввысь, —
Без удержу мы, обгоняя верблюдов, неслись.

Я вел мое войско, я верил, что с нашим оружьем
Коварных врагов мы и в их крепостях обнаружим.

Я вел мое войско все тверже и все непреклонней,
Пока не устали верблюды и крепкие кони.

Пока не увидел, что конь вороной недвижим
И коршунов стая уже закружилась над ним...

© перевод А.Стефановича

7

Расстался я с юностью, но соблюдаю по-прежнему
Четыре завета, вся жизнь без которых бедна.

И вот за столом умоляю своих сотрапезников:
«Тащите скорей бурдюки золотого вина!»

И вот я скачу на коне среди храбрых наездников
За стадом газелей. Из них не уйдет ни одна.

И вот мой верблюд устремился в пустыню полночную,
Во мрак непроглядный, где даже луна не видна,

Несет седока на свиданье к далекому стойбищу,
Чтоб тот утолил неуемную жажду сполна.

И вот, наконец, я дышу ароматом красавицы,
Я вижу, она над младенцем своим склонена.

Я жду в нетерпенье, малыш голосит, надрывается,
В смятенье ребенка к себе прижимает она.

Я весть ей послал с осторожностью, чтобы не вскрикнула.
Бледнели созвездья, царила кругом тишина.

Во мраке пугливо прокралась подруга прекрасная,
Пришла, молодыми рабынями окружена,

Четыре служанки вели ее медленно под руки.
Покуда хозяйка совсем не очнулась от сна.

Одежды с нее я совлек, и она мне промолвила:
«Приходом твоим черноокая устрашена.

Позвать меня ночью никто бы другой не осмелился,
Но ведь от тебя я укрытья искать не вольна».

Руками меня оттолкнуть недотрога пытается
И скрыть наготу под узорным куском полотна,

И вдруг прижимается к сердцу пришельца отважного,
От страха и страсти всем телом дрожит, как струна.

© перевод А. Ревича

8

Меткий лучник из бану суаль
Край бурнуса покинет, бывало,

Лук упругий натянет, и вмиг
Тетива, как струна, застонала.

Сколько раз он в засаде следил
За газелью, ступавшей устало

К водопою по узкой тропе,
Истрела антилопу пронзала,

И мелькала в полете стрела -
Так летят угольки из мангала.

У стрелы были перья орла
И о камень отточено жало.

Старый ловчий без промаха бил,
Лань, сраженная им, не вставала.

Лишь охота кормила его,
Был он крепок, хоть прожил немало.

Верный спутник мой! Слез я не лил
В час, когда тебя, друг мой не стало.

В зной жестокий лишь после тебя
Пил я воду прозрачней кристалла.

Брат мой! Светом ты был для меня.
Ярко так и луна не блистала!

бану суаль - бедуинское племя

© перевод А. Ревича

9

Мой ум созвучием рифм излишне перегружен,
Их рой, как саранча, назойлив и ненужен.

Ты гонишь саранчу, которой окружен
Однако кое-что возьмешь себе на ужин...

Так камни тусклых рифм выбрасывая вон,
Бесценных несколько я отберу жемчежин.

© перевод Н. Стефановича

10

В этих землях не внемлют призывам моим —
Или я разговаривал с глухонемым?

Разве здесь не друзья мои? Разве не тут
Я всегда находил и ночлег и приют?

Так любовно и радостно так не меня ли
Здесь когда-то в шатрах дорогих принимали?

Я беспомощен — или не видите вы,
Что уже я не в силах поднять головы?

И боюсь, погружаясь в кромешную бездну,
Что в беспамятстве черном навеки исчезну...

А когда-то несчастных, врага поборов,
Я от смерти спасал, от беды и оков.

А когда-то, успехом и славой увенчан,
Я любил полногрудых и ласковых женщин.

И блаженство я с ними познал в изобильи.
Как стремились ко мне, как на зов мой спешили!

Но я знаю, что друга не жалко им бросить,
Если друг обнищал и в кудрях его проседь...

Как бурлила отважная молодость в жилах,
А теперь я ни встать, ни одеться не в силах.

Если б сразу из плоти мне вырваться тленной,
Но душа покидает меня постепенно.

И здоровье мое, и успех постоянный
Заменили внезапно кровавые раны.

Ждет чего-то, кто беден, кто стар и кто сед,—
Лишь из мрака загробного выхода нет.

© Перевод Н. Стефановича


Вы здесь » Амальград форум - арабская, персидская, ближневосточная культура » Арабская литература » Имруулькайс Маджнун (Кайс ибн Аль-Муллаввах)